Поглядывая на эту школу, я пару раз глубоко вздохнул, стараясь игнорировать очередной сбой сердцебиения. Я поднял сумку, опять поставил ее на землю. Для начала я слегка постучал виском по облупленной коре эвкалипта. Нет, мне необходимо быть в курсе ситуации, чем бы эта ситуация ни обернулась для меня. Нельзя терять головы.
Автоматические двери школы разъехались, и я тут же, насторожившись, расправил плечи. Под палящий солнечный свет вышел человек, похожий на уборщика или вахтера с инструментным ящиком. Он спустился с крыльца и исчез за углом здания.
Автоматические двери закрылись.
«Да уж, аховое у меня положение, – подумал я, – околачиваюсь тут возле школы, прячусь в засаде, в надежде узнать, не бросил ли я в лесу умершую женщину». А здесь самый обычный учебный день. Смотреть не на что.
Разъезжаются и съезжаются самые обычные двери.
Внезапно что-то всплыло перед моим мысленным взором. Редкое воспоминание, и я подумал, что двери этой школы почему-то напомнили мне вход в отдел лингвистики в том английском университете. Воспоминания не связаны с чередой кактусов, внедренных в гравий, или с женщиной за стойкой администратора, загрунтованной толстым слоем бежевой косметики (хотя она неприятно и мимолетно напомнила мою первую жену), или с аквариумом, где кружили в отфильтрованном пространстве излучающие скуку неоновые рыбки. Нет, их вызвали именно изогнутые формы тех двойных электрических дверей, что открывались и закрывались в замедленном скольжении, создавая мимолетные круглые скобки вокруг тех, кто проходил в них. Воспоминания как-то связаны с издаваемым ими шумом, они открывались и закрывались, с глухим свистом рассекая воздух, открывались и закрывались…
Все эти годы я с успешным упорством не допускал Николь в мои мысли. Я блокировал любые напоминания, раздумья о ней. Но вот я притащился сюда, и в ожиданиях и надеждах мне вспомнилась Николь, моя давняя первая любовь, и одновременно, параллельным образом – вероятно, благодаря расстройству биоритмов после перелета через Атлантику, мой усталый ум сейчас, подобно плите с парой едва горящих конфорок, способных лишь поддерживать уже накопленный жар в кастрюлях, – я почему-то умудрился порадоваться тому, что моя нынешняя любовь, Клодетт, моя полная надежд, неизменная любовь совсем не увлекалась косметикой. Она не поклонница той сгущенной замазки, под слоями которой прячутся и скрываются некоторые женщины.
Я также подумал – меня только что осенило, – что моя первая женитьба стала своеобразной реакцией на потерю Николь (мне не нравится слово «рикошет»: мы хомо сапиенс, а не резиновые шарики; безусловно, мы более разумные существа, и наш выбор определяется более тонкими материями. Я привык думать, что тот брак стал в каком-то смысле реакцией на смерть моей матери, поиском стабильности, постоянства, отвлечения внимания, но теперь мне подумалось, не имел ли он отношения к моему разрыву с Николь.
Дело в том, что я звонил Николь из Штатов. Я долго названивал ей, но так и не дождался ответа. Тогда я написал. Я прекрасно помню то письмо. Спустя пару месяцев или около того после смерти матери, пока я еще жил в Штатах, задерживаемый там мелкой и прискорбной стычкой с полицейским управлением Нью-Йорка, мне стало ясно, что я не хочу возвращаться в Англию. Поэтому я отправился на Манхэттен, в магазин канцелярских товаров, где купил кремовую бумагу крупной зернистости и на ней написал Николь письмо. Я сочинял и переделывал его, пока не добился точности выражений. Я писал ей, как беспредельно сожалею о своей глупости, о своей идиотской порочной слабости, писал о том, что она по-прежнему нужна мне, если я еще нужен ей. Сообщил, что мне предложили научную работу в Беркли и что она могла бы приехать туда и присоединиться ко мне.
Не получив никакого ответа, я терзался и мучился, естественно, накапливая груз болезненных обид. Одно дело отказать кому-то, но разве нельзя хотя бы снизойти до ответа? Отсутствие отклика привело меня в полнейшее смятение. Помню, однажды вечером я швырял в реку камешки, осуждая Николь перед безучастными, летавшими надо мной чайками: я жаловался им, без подробностей, на ее бессердечие, нарциссизм, беспристрастную поглощенность карьерой, бесчувственное пренебрежение любовью, мужчинами, не рожденными детьми.
Из большинства представителей рода человеческого обиженный мужчина обычно способен лишь ретироваться, заползти в свой панцирь и лечить обиды в одиночестве, вновь выходя на свет божий уже полностью исцеленным, зализав все раны. В общем, я уехал в Беркли, в этот Солнечный штат, где никто меня не знал, где у меня не было никаких обязательств, никакой истории, никакой репутации, ничего. Я начал все заново, выбросив Николь из головы, ища способы задушить любовь к ней, чтобы она даже не теплилась больше в моей душе. Вот тогда-то, ergo[79], и появилась на горизонте моя первая жена. Сейчас меня осенило, что она была полной противоположностью Николь, своего рода анти-Николь.