И вновь школьные двери разъехались и съехались.
Мне стало понятно, кстати, почему воспоминания о Николь связаны с раздвижными дверями. Я видел ее поблизости от университета – как ни крути, а такую, как она, чертовски трудно не заметить. Она работала на кафедре общественных наук, которая размещалась в одном комплексе зданий – с общим внутренним двором – с кафедрами литературы и лингвистики, и все эти здания имели изогнутые автоматические двери. Я немного подготовился к знакомству, заранее выяснил, кто она такая и что она не замужем. Я начал посещать ее лекции, после них мы иногда беседовали, выяснив между делом, что оба любим кофе. Тогда я еще не мечтал ни о каких чувствах, не имея ни малейших надежд на их реальное пробуждение. Ее окружала аура безразличия, отчужденности – что, естественно, лишь способствовало обострению моих желаний.
Однажды вечером я высидел до конца на лекции по социологическим и политическим последствиям женских психических расстройств. Помню, даже сделал несколько замечаний. После окончания я подошел к ней и предложил когда-нибудь поужинать вместе.
Она не ответила, поэтому, видимо, я разразился вялым теоретизированием о состоянии мужских расстройств с точки зрения феминизма, et cetera[80]. На протяжении моей бессвязной речи она продолжала спокойно укладывать бумаги в сумку, а потом обернулась ко мне.
– Что вы хотите, Дэниел? – вздернув подбородок, спросила она.
– Мне хотелось спросить вас… о вашем… мнении по поводу мужских перспектив… не думаете ли вы…
– Что вы на самом деле хотите? – оборвала она меня, тряхнув блестящей шевелюрой.
Я выдержал ее пристальный взгляд. В задумчивости сунул руки в карманы, потом вытащил их.
– Угостить вас ужином, – заявил я и нахально добавил: – И завершить его в постели.
Ее брови взлетели, исчезли под челкой. Она смерила меня оценивающим взглядом сверху донизу.
– Понятно, – сказала она. – Что ж, я ценю вашу откровенность. Пошли?
И мы пошли. Я боролся с изумлением, еще с трудом ориентируясь в новой ситуации – делал быстрые прикидки, в какое место лучше отвести ее поужинать и смогу ли я оплатить угощение, – когда, стоя перед ней на спускающемся к выходу эскалаторе, почувствовал, как она подалась вперед, почувствовал ее дыхание на моей шее, ее руку на моем плече. Внезапно она прикусила мне ухо. Эта великолепная, красивая, смелая женщина покусывала своими белоснежными резцами край моего уха.
Мне не оставалось другого выбора, как только твердо взять ее за руку, стащить с эскалатора и, проведя мимо досок с объявлениями, увлечь в ближайший туалет. Все свершилось быстро, безмолвно и далеко не благовоспитанно. Я пинком распахнул дверь с изображением инвалидного кресла, она включила свет, а я подсадил ее на раковину. Ее колготки порвались, сломались мои очки, и она так пылко впивалась ногтями в мою задницу, что позже в душе я испытывал не менее пылкую, обжигающую боль.
Отдыхая после страстного слияния, мы стояли, зарывшись в волосы друг друга, переводя дух. Я раздумывал, что лучше сказать, как нарушить молчание, что вообще говорится в такой ситуации, когда вдруг висевший где-то под потолком автоматический освежитель воздуха испустил ароматическую струю, заставив Николь чихнуть. Она всегда выдавала легкую аллергическую реакцию на чистящие средства. Она еще разок чихнула. И тогда мы молча привели в соответствующий порядок одежду. Напоследок я поправил прядь ее волос, нарушившую идеальную линию пробора.
Она взяла сумку, пригладила жакет и взглянула на меня с намеком на улыбку. Видимо, она собиралась что-то сказать, и я внутренне напрягся, не уверенный в последствиях.
– Итак, – сказала она, – где же мы собираемся ужинать?
Из дремотной мечтательности меня вывел шум, подобный бурному потоку, несущемуся по каменистому руслу: легкий шорох осознанного оживления.
Из школы изливался поток учеников. Едва просочившись в дверной проем, они расходились, перемешивались и соединялись в компании по три или четыре человека. Они окликали друг друга на своем специфическом жаргоне: нормативном юго-восточном акценте «ближних графств»[81], обогащенном американским юношеским сленгом. Взлохмаченные, приглаженные, взметающиеся шевелюры. Брюки стянуты ремнями, но низко спущены; по земле болтались шнурки кроссовок. Девушки шествовали под ручку с избранными ровесницами; юноши отпускали грубые шуточки тем, кого признавали своим кланом. Большинство, если не все, сутулились, приняв позы, которые я назвал бы «горбатым экранным поклонением»: склоненные головы, опущенные глаза, руки заняты ощупыванием, поглаживанием и прочими манипуляциями с мобильными телефонами.