Строителям очень интересно, чем мы заняты. На днях они заглянули в палатку и смотрели, как я набираю текст на машинке; при этом они комментировали и посмеивались, точно туристы, забредшие в местный квартал поглазеть на мастера за причудливым ремеслом. Когда они пришли, я как раз пытался настрочить письмо матушке и почти отчаялся, потому как написать об этом острове кому-то, кто ни разу тут не бывал, вообще невозможно. Но перестать печатать, пока на меня глазели строители, я не мог – это испортило бы им все веселье. Вот я и стучал по клавишам, перебирая цитаты, глупые и грязные словечки, не сводя глаз с листа и делая вид, будто не замечаю присутствия рабочих, пока те сами не заскучали и не ушли.
Чем лучше я узнаю Амброза, тем больше он меня удивляет. С утра до ночи он не ведает отдыха. Работу умудряется сделать даже из распития спиртного. У Амброза вечно простой и скромный вид занятого человека.
Частенько он предлагает Гансу отведать какое-нибудь невероятно мерзкое блюдо просто потому, что оно очень дешевое. Ганс считает это признаком скряжничества, а как по мне – это обыкновенное безразличие. Подобного отношения к неудобствам и тяготам, которое проявляет Амброз, ждешь от великого героя или святого. Сам он не понимает, какими качествами наделен, а потому хочет видеть их в нас. Будь Амброз командиром и если бы солдаты отказались последовать за ним в заведомо безнадежный поход, ему бы и в голову не пришло винить их в трусости. Сказал бы просто, что они капризны.
Снова и снова мне вспоминается один из шекспировских королей – изгнанник, но не без надежды, – вот как он рассуждает о своем королевстве:
– Естественно, когда приходишь к власти, то сразу стоит всех успокоить. Ясно дать понять, что не будет никаких гонений. Люди еще удивятся, поняв, какие мы терпимые… Боюсь, гетеросексуальность узаконить не удастся. Поначалу это вызовет бурные протесты. Придется выждать хотя бы двадцать лет, пока не стихнет недовольство. Тем временем, конечно, на это будут намекать, хоть и не явно. Откроем бар-другой для людей с неестественными наклонностями, в определенных районах крупных городов. Эти заведения пометят четким знаком, а у дверей поставят полицию – предупреждать иностранцев о том, что это за места. Не дай бог заглянут по ошибке и расстроятся, застав там нечто этакое. Время от времени, естественно, кого-нибудь придется спешно увозить в больницу с потрясением. К такому бедолаге приставят специального психолога. Он объяснит, что подобные люди и правда существуют, и что в этом нет их вины, и что они достойны нашего сочувствия, и что нам следует искать научные пути их перевоспитания… Мало кто понимает, но когда мы придем к власти, женщины заживут не в пример лучше. За ними станут тщательно присматривать на фермах по размножению, как за стражами Государства. К тому же многие сами предпочтут искусственное осеменение. Ведь ясно же, мужчины им неинтересны – разве что как командиры, – и потому у них совсем нет вкуса, когда доходит до выбора привлекательного партнера. Женщины не знают, на что смотреть; не знают толк в мужчинах. Вообще, женщины – лесбиянки, они естественным образом прибегают ко всем этим своим непродуктивным штучкам, сюсюканью и ласкам, к тем, которые Энгр столь блистательно показал в своей «Турецкой бане»[39]. Хотя, признаюсь, меня от одного их вида бросает в дрожь от ужаса.
Подобные разговоры Амброз заводит только в присутствии Джеффри, которому лукаво улыбается. Однако у меня есть чувство, что он говорит отчасти серьезно. Для него эти заявления хотя бы в поэтическом смысле, но правдивы. И Джеффри – идеальный слушатель. Есть в нем что-то такое детское, что заставляет его верить в это королевство Амброза и переноситься туда, как ребенок переносится в сказку про фей. Хотя это не мешает ему поносить Амброза: «Старый содомит! Растлитель мальчиков! Мужеложец!»
А вообще Джеффри ненавидит женщин так, как умеет ненавидеть их только гетеросексуал; по сравнению с его презрением умеренная неприязнь Амброза – просто благодушие. И время от времени Джеффри выдает свои чувства. Спонтанно и вроде даже не сознавая, в чем признается, он одобрительно бормочет: «Вот так да, так и надо с этими сучками!»
39
Картина французского художника Жана Огюста Доминика Энгра (1780–1867), его великое творение в жанре ню.