Что творит со мной остров?
Этим утром у меня состоялся долгий разговор с Амброзом. Вот уж не думал, что добиваться беседы наедине придется так долго. Нет, поговорить с Амброзом с глазу на глаз можно всегда, если ты готов просидеть полночи за выпивкой, пока Джеффри с Гансом не уйдут спать, но к тому времени и Амброз совсем захмелеет и не сможет осмысленно общаться. Днем он желает быть в гуще событий, а потому всецело одобряет то, что мы обращаемся к нему в любое время, по любым вопросам, даже самым банальным. Таким образом, поговорить с Амброзом можно, но следует приготовиться к тому, что тебя перебьют. Когда же помешавший разговору человек уйдет, Амброз уже и не вспомнит, с чем ты к нему обратился, – ну или сделает вид, будто не помнит. Придется начинать все сначала.
Однако этим утром, прогуливаясь – в последнее время я занимаюсь этим все реже из-за жары, похмелий и стремительно тающего интереса к остальной части острова, – я наткнулся на Амброза. Тот в совершенном одиночестве бродил среди камней на дальнем берегу. Он изучал литораль[40], которую хотел бы охватить стеной дома и устроить из нее аквариум.
– Было бы забавно провести сюда лестницу от самого дома. А еще разбить здесь рощицу и установить бельведер, чтобы отдыхать и пить вино, когда устанешь от вида на другой стороне острова… Чему ты улыбаешься, мой хороший?
– Да просто… Ты рассуждаешь так, будто планируешь провести тут остаток жизни.
– Почему бы и нет? – Амброз как-то резко взглянул на меня.
– Ты же сам говорил, что селяне пока еще не решили, продавать тебе остров или нет. А вдруг они не договорятся? Что станешь делать?
– Зря ты это! – раздраженно воскликнул Амброз. – Зачем было портить мне настроение?
– Прости, Амброз. Не думал, что ты обидишься. Слушал Ганса и решил, что тебе нравится путешествовать…
– Ненавижу мотаться! Я же не по собственной воле переезжаю с места на место! Я вообще чувствую себя ужасно, когда приходится покидать номер в отеле или каюту на пароходе, но мне не дают обосноваться, нигде… – Я еще никогда не видел Амброза в таких расстроенных чувствах; в его глазах даже стояли слезы. – Вот почему в большинстве мест просто нельзя жить. Из-за людей. Я ненавижу их всей душой. Вечно они требуют уживаться со своим узколобым, ограниченным взглядом на жизнь. А если ты не согласен, то ты уже для них нечто чудовищное. И ничего не остается, кроме как немедленно двигаться прочь…
Амброз замолчал, несомненно охваченный неприятными воспоминаниями о ссорах с управляющими отелями, мрачных допросах в полиции городов мира. Желая тактично вернуть его в более приятную часть прошлого, я спросил:
– Жалеешь, что покинул Кембридж?
Однако вопрос, очевидно, оказался нетактичным. Амброз сделался очень подозрительным.
– Что тебе наговорил Джеффри?
– Ничего! В смысле о тебе в Кембридже ничего. Он вообще не говорил, что вы с ним там общались… – Последнее предложение я произнес с вопросительной интонацией, но Амброз не обратил внимания. Неуверенность его, впрочем, прошла, выражение лица смягчилось.
– Я бы оставался там вечно. Знаешь, я мог бы стать доном[41], и мне бы даже, наверное, понравилось. Я получал очень хорошую стипендию, а мой руководитель называл меня самым многообещающим студентом потока.
– Тогда почему?.. – спросил было я, но тут же осекся, сообразив, что его, скорей всего, отчислили.
– В Англии невыносимо, – отрезал Амброз, почти подтвердив мои подозрения. – Я туда ни за что не вернусь. Никогда. Что бы ни случилось. – Он зло и с вызовом посмотрел на меня, как бы ожидая возражений патриотического или еще какого толка. Но я молчал, и он продолжил: – У меня была просто райская комната. В той части колледжа, что сохранилась с восемнадцатого века. Потолок там не трогали, молдинги[42] – оригинальные. Окна выходили на живописные задворки. Я оформил гостиную в изумрудно-зеленых тонах – не знаю, как это смотрелось бы сегодня, но тогда это было жутко модно – и пользовался только зеленым фарфором. В чаше на столе всегда лежали зеленые яблоки. Потом я приобрел пару гравюр Памелы Бьянко[43] и замечательное бюро, украшенное мозаикой. А еще привез много венецианского стекла, которое обожал, потому что оно принадлежало моей бабушке, а ее я боготворил. Она оставила мне его в наследство… Я очень гордился своим камином. Ко мне приходил специальный человек и переносил на него декор – с обложки одной из книг «Хогарт пресс» руки Ванессы Белл[44]: сплошные крестики и завитки. О, а на пол я постелил милый старый ковер из турецкого посольства в Париже… Мой личный рай. Само совершенство. Каждое утро, поднимаясь с постели и садясь завтракать, я говорил себе: это слишком прекрасно.
43
Памела Бьянко (1906–1994) – американская художница, иллюстратор и писательница английского происхождения.