И знаешь, так оно и было. Слишком прекрасно. Настолько, что просто не верилось. Ибо, знаешь ли, это было не по правде. Я жил в раю дурака. Мне и в голову не приходило, как все ужасно и как на самом деле дурны люди. Они только притворяются милыми и дружелюбными, а сами – свиньи! Свиньи и ненавидят, просто ненавидят, терпеть не могут всего, чего не понимают.
Все случилось в осенний семестр 1923-го… Я пришел на званый ужин к главе колледжа. Вечеринка выдалась ужасно скучная, но не прийти было попросту нельзя. Хотя я бы куда охотнее остался у себя и почитал. Как раз открыл для себя Рональда Фербенка[45], от него было не оторваться.
В общем, я вернулся к себе часов в одиннадцать, открыл дверь и глазам своим не поверил. Да, знаю, это расхожее выражение, но я тогда правда не мог объяснить себе то, что предстало моему взору. В это попросту не верилось, как в какую-то изысканную сюрреалистическую шутку. Я будто смотрел на безумный коллаж в галерее искусств, ведь такого не может быть… Конечно же, когда потрясение прошло, я понял, что все это взаправду.
Кругом царил разгром. Пропало все. Фарфор и стекло перебили. По стенам и картинам размазали грязь. Нашли даже мою маленькую любимую пашотницу, подарок на четырехлетие. Она не вписывалась в цветовую гамму, и я ее прятал, но оттого она мне нравилось еще больше, ведь никто, кроме меня, ее не видел. Так вот, ее нашли, нашли кусочек моего детства, и разбили. Откуда только знали, что это расстроит меня сильнее всего?
Я долгое время стоял, созерцая погром. Впал в ступор. Я ничего не чувствовал, но потом пришел в ярость – в очень сильную ярость. Прежде я и не знал, каково это – испытывать такую ненависть. Ощущение было, что замарали всю мою предыдущую жизнь. Вандалы посмели прикоснуться к ней своими грязными лапами. А мне больше не хотелось иметь с ней ничего общего. Я, наверное, повел себя как ребенок, впавший в истерику: схватил тарелку, которую они толком не разбили, и грохнул ее на пол.
На следующий день я, разумеется, ощутил все куда острее. Но вот что не переставало меня удивлять: люди, которые вроде бы даже не думали обо мне, которые даже не знали о моем существовании, оказывается, меня ненавидели, а я о том ни сном ни духом. Это было ужасно. Я понял, что совсем не понимаю Кембриджа и Англии. С тем же успехом я мог жить среди эскимосов.
– И как же ты поступил?
– А что мне оставалось?
– Ты мог хотя бы найти виновных.
– О, я и так знал, кто они. У нас в колледже был клуб, состоявший из крепких парней: регбисты, гребцы и прочие. Они и с другими то же проделывали. Ну разве не ужасно? Знать, кто они, и ничего не предпринять? Мне лишь смутно казалось, что те, другие, неким образом навлекли на себя их гнев. Повели себя как-то несносно.
– Ты не мог собрать всех пострадавших и вместе с ними как-то отомстить этим животным?
– Мог бы, наверное, будь мы Жанны д’Арк да Вильгельмы Телли, а не кучка запуганных хлипких ребят с неправильными акцентами и из неправильных школ. Да и сумей мы разгромить комнаты задир, возмездие вышло бы неравносильным. У них ведь в комнатах не было ничего, разве что фотографии с товарищами по команде да шпажки для тостов с гравировкой в виде герба колледжа.
– Так ты им и слова не сказал?
– Лишь одному. Он заявился ко мне на следующий день с чеком и предложением возместить ущерб. Чек был подписан, а графа суммы пуста. Мне предложили вписать любую цифру. Знаю, я был отвратителен этому парню, но не мог сдержаться. Боюсь, я наорал на него, дескать, ты и твои дружки считаете, будто можете откупиться – а они наверняка могли, почти всегда, – но ведь вы подонки, и всегда найдется кто-нибудь вроде меня, кто это знает. Рано или поздно вы все сами осознаете. Тогда купленное за ваши грязные деньги станет вам немило. Вы поймете, что вы подонки, и с этим знанием умрете… Потом я разорвал чек на клочки и велел ему убираться.
– О… чудесно!
– Вот только он был довольно вежлив. Позднее я выяснил, что всю сумму он хотел выплатить из собственного кармана, а приятелям о визите ко мне не сказал ни слова. Похоже, и впрямь сожалел о содеянном. Но тогда меня это интересовало меньше всего. Ненависть застлала мне глаза, и я даже не разглядел лица того парня. Я вообще ничего вокруг себя не замечал. Даже колледжа и местечек, которые мне прежде так нравились. Все они растворились в тумане ненависти… Тогда-то я и решил умереть… – Амброз коротко и виновато рассмеялся. Пока он рассказывал мне свою историю, по его щеке скатилось несколько слезинок, и он, совсем без стыда, вытер их замызганным носовым платком. – В тот день, когда вы приехали, я сказал тебе, что умер. Но ты ведь ничего не понял, да? Я умер для Англии и англичан. Я сразу же убедил опекуна позволить мне покинуть Кембридж, а едва мне исполнился двадцать один год и я смог распоряжаться своими деньгами, сразу же оставил страну и больше не возвращался. Я не пишу домой. Не читаю грязных английских газетенок. Меня с родиной ничего не связывает. Я умер.