Я стоял и смотрел, как они садятся в такси. Водитель был необычайно доброжелателен: плату взял, как с детей, помог погрузить багаж, а потом, стоило Дороти сказать, что им надо поспеть на Ливерпуль-стрит к определенному времени, дабы не пропустить поезд, улыбнулся и ободряюще кивнул. Когда он отъезжал, я как будто мельком разглядел механизм, плавно и неумолимо уносящий Дороти и Вальдемара в будущее. Что их там ждет?
И если уж на то пошло, что ждет в конце этого jour sans lendemain всех нас?
(Из моего дневника.)
23 августа. Вчера на одной вечеринке кто-то упомянул, что военно-воздушное министерство считает войну неизбежной и что она продлится лет пятнадцать. На другой вечеринке лысый мужчина из министерства иностранных дел сказал:
– Будь у меня тысяча фунтов – а у меня ее нет, – я бы спокойно ставил на мир.
Куда ни пойдешь, всюду можно услышать оба мнения, и надо определиться, какого из оракулов слушать, иначе мотаться тебе из стороны в сторону. Предпочитаю прислушиваться к доктору Фишу: он считает, что войны не будет; по крайней мере, не будет этой осенью.
Доктор Фиш – уже не тот, что прежде, не уверенный и не категоричный. В Париже он прижился чудесно, даже лучше, чем в Берлине до прихода нацистов. В Лондоне он больше похож на изгнанника: одинокий, потрепанный и бедный еврей. Даже любимая диалектика ему как будто приелась. На мои вопросы он начал было отвечать привычным тоном:
– Нет, ты уж прости меня, Кристофер, это опять-таки неверная формулировка. Вопрос: будет или не будет война – сам по себе относительно поверхностный. Рассматривать его следует только в рамках целостной социально-экономической картины. Первым делом надо проанализировать эту картину ни много ни мало по семи направлениям…
Однако, порассуждав так несколько минут со своим рейнским акцентом (разобрать который доктор сам же не дает, мусоля мундштук трубки), он вдруг потерял интерес к теме. Резко замолчал, едва начав разбирать ее по первому направлению. Сделался рассеянным, грустным, откашлялся и заговорил о чем-то другом.
Нет, надо признать, ситуация сильно ухудшилась. Все настолько серьезно, что я заставлю себя интересоваться происходящим, разбираться в нем шаг за шагом, а не просто таращиться на него в ужасе. Если уж корабль тонет, кто-то должен слать на берег сигналы по радио. Но кому? К В., в Нью-Йорк? Нет, эти на другой волне, сигнала S.O.S. от нас они не услышат. Что ж, остается просто рассылать бюллетени всем подряд, без надежды на помощь, лишь бы сохранить рассудок.
29 августа. Только что вернулся с уик-энда, который провел за городом с Г. Крупная вышла ошибка. Мы поехали аж в самый Кент, лишь бы заняться любовью где-то в трактире, и это придало акту соития поддельную значимость. Пришлось притворяться, соответствовать, делать вид, будто все романтично или хотя бы не скучно. На деле же все удручало, как холодная комната и комковатая постель. Прямо посреди процесса я понял, что пыхчу и постанываю слишком уж громко, из вежливости. Осмелюсь сказать, что и моя пассия, на самом деле очень даже милая, делала то же. Но для того, чтобы признаться, мы слишком плохо знали друг друга.
К тому же на выходных внезапно обострился политический кризис: Германия спросила у Советов, как те смотрят на «вторжение» в Чехословакию. В Лондоне всегда есть кому позвонить и обсудить новости; за городом ты оставлен наедине с собой и страхом. Тогда сама природа становится ненавистна, потому что не знает тревог. О, равнодушие коров, овощей и деревьев! А воскресенье… Кризисное воскресенье за городом! Закоснелый, бестрепетный ужас! Летит перезвон церковных колоколов над землями какого-нибудь отставного полковника, фашистского подонка, где егеря по-прежнему палят в нарушителей из ружей, заряженных солью. Воскресный обед в пабе: ростбиф, тушеные сливы и розовый сыр с «мыльным» вкусом, которые подают по-английски флегматично – мол, пора вам, что ли, подкрепиться, – в быстро остывающем зале у чадящего очага. Здесь воскресные новости в газетах пугают сильнее, чем в городе. Я прочитал статью Гарвина, называлась она «Путь». (Следовало озаглавить ее «Я есть Путь».) Воскресная толпа в баре, люди, для которых рекорд Хаттона[68] в 364 очка на чемпионате по крикету – это все еще главное событие месяца. Причем те же люди готовы пойти в бой, если на Чехословакию все же нападут. Чувствуется единство, но сплачивает их не лидер и не политические взгляды, а дружное увлечение крикетом, футбольным тотализатором, иллюстрированной периодикой.
Где-нибудь в будущем какой-нибудь китайский историк, изучая нас, скажет:
68
Лен Хаттон (1916–1990) – английский крикетист, в 1938 году заработал 364 очка в матче против Австралии. Этот рекорд не могли побить 20 лет.