Наши министры встретились с Даладье[73], желая убедить французов предать Чехословакию.
22 сентября. Франко-британское предательство – как старая история. Все происходит столь стремительно, что вчерашняя газета – просто древнеегипетский папирус. Все в ужасе или изображают испуг; еще больше людей настроено воинственно. Однако все поголовно проклинают Чемберлена. После его встречи с Гитлером в Бад-Годесберге в народ пошла шутка: «Было плохо, а стало Бад-Годесберг». Риббентроп, говорят, перед началом переговоров посоветовал Гитлеру: «Говорите прямо и просите Прагу». И вот уже утверждают, будто бы заговорщики из Рейхсвера собирались арестовать Гитлера, если тот объявит войну. А у доктора Фиша новый девиз: «Назад к личной жизни». Европа потеряна, говорит он, не пройдет и двух лет, как в этой стране примут фашизм. Сам он намерен бежать в Южную Америку.
Однако в Праге сейчас новое правительство, ожидать можно чего угодно. Нацисты хотят захапать мир, и внезапно у них полно союзников: поляки, венгры, итальянцы. Они столь безрассудны, что война почти неминуема. А Чемберлен сегодня с Гитлером, и не знаешь, с чем он вернется.
24 сентября. Чемберлен просил Гитлера воздержаться на время переговоров от насилия, но тот не пожелал дать удовлетворительного ответа, и переговоры сорвались. Позднее сообщили о мобилизации в Чехии. Фиш по телефону сказал мне: «Война неизбежна. Дня через два-три Лондон будут бомбить». Ложась спать, я принял снотворное.
Обед с Э. М. так меня укрепил! Э. М. говорит, что опасается, как бы не свихнуться и не начать кидаться прочь от людей на улицах. Но уж он-то последний, кто сойдет с ума; его рассудок куда крепче, чем у любого из моих знакомых. А еще Э. М. невероятно, сверхчеловечески силен. Он не строит из себя чопорного стоика, не то что все мы, и потому не сломается. Он очень гибок, ни к чему себя не принуждает и делает то, что любит.
Хотя последнее утверждение попахивает христианским жаргоном, Э. М., разумеется, ни в одного бога не верит. Будь он религиозен, не был бы тогда Э. М. Должен признать, он не то что я, к Богу такой ненависти не питает. Вообще, в разговорах о вере очень умерен и открыт умом. И все же он – живой пример того, что поистине великий человек в грязи не пачкается.
Пока мы ели, к нам подошел управляющий рестораном и сообщил: по радио передали, будто Гитлер дал шесть дней на эвакуацию из Судетской области. Я сразу же обрадовался, как идиот: «Шесть дней! Это же просто чудо!» Нам всем как будто дали передышку на неопределенный срок. Время тянется так долго, что шесть дней – все равно что шесть месяцев.
Кризис – это заново открытое измерение. До сих пор мы как данность принимали то, что область между миром и войной мала, почти незаметна, зато сейчас видно, что нейтральная зона может быть очень широкой и тянуться до бесконечности.
Дабы отпраздновать передышку, я заказал шампанского, просто ради удовольствия позволив себе некоторую экстравагантность. Мы сильно захмелели, а Э. М. совсем развеселился и стал отпускать глупые шуточки. Его глупость прекрасна, потому что выражает любовь, к тому же это оборотная сторона его страстных тревог по поводу происходящего. Другой вид глупости – похабные, несмешные барные истории, безрадостные ужимки, балаган – выражает злость и ехидство; оборотная сторона бездушности и наплевательства. Сейчас нам как никогда нужна глупость Э. М. Мы черпаем в ней смелость. Другая глупость удручает и лишает меня сил быстрее самых мрачных пророчеств.
Э. М. вернулся к себе в деревню на вечернем поезде, а я, желая поддержать праздничное настроение, отправился на квартиру к Б., где мы вместе поужинали. С моего последнего визита появилось большое зеркало в спальне. Мы выпили виски, а потом занялись сексом – перед этим самым зеркалом. «Прямо как актеры в порнофильме, – прозвучал комментарий от Б. – Только намного привлекательней».
Однако в том, как мы занимались любовью, чувствовалось нечто трагичное и отчаянное; мы словно нагими бились насмерть. Мы оба воспылали гневом – возможно, от того, что оказались в ловушке сентября 1938-го, – и выплеснули его друг на друга. Пропало ощущение невинной забавы, как тогда, в старые добрые деньки в Германии, но именно поэтому во мне проснулась свирепая страсть. Мы с Б. отдались друг другу без остатка, без толики сантиментов, словно животные. Именно то, чего хотелось. Никак не то, что было с Г.