Я бы забыл свои убеждения и высказал ему нечто по-настоящему пылкое, если бы не Пол. Со скукой в голосе он произносит:
– Полагаю, речь об Августусе Парре?
– Ты его знаешь? – Я так удивлен и заинтригован, что забываю о Ронни.
Пол и не думает угождать мне.
– Как-то читал его книгу, – говорит он с той же усталой непринужденностью. – В тунисской больнице, – добавляет для других, не для меня, – где лечился от ужасного сифилиса, который подцепил от Бабс. Она-то заразилась от арабского гида, а ведь у обитателей Сахары эта болячка особенно дурная, они там к ней привыкли и, разумеется, не чешутся, но если ее подхватит иностранец, то ему крышка… Сказать по правде, Бабс мне ту книгу и одолжила.
Ронни восторженно смеется.
– Бабс? Ну еще бы, кому, как не ей, читать такое! – Тут он видит, что перегнул палку, и спешит оправдаться: – Вечно она читает книги, в которых и слова не может понять.
– Не знаю, что там было такого непонятного, – говорит Пол. – Лично мне показалось, что книгу понял бы и десятилетний ребенок.
– А вот тут, мой дорогой, мы должны принять твое суждение на веру. Ты определенно знаешь о десятилетних детях – обоего пола – больше любого из сидящих за этим столом.
– И как тебе книга? – спрашиваю я, объединившись с Полом против вредности Ронни.
– Боюсь, у меня нет права рассуждать о книгах с тобой. – Пол произносит это с притворной скромностью и чуть насмешливо, но не стремясь меня обидеть. Тут вообще угадывается двойной блеф; он делает вид, будто оспаривает мои притязания на авторитет в мире литературы – лишь затем, чтобы посмеяться над глупостью Ронни и Рути; и смотрит, догадаюсь ли я об этом. Он словно сигнализирует мне: будь мы с тобой наедине, ломать эту комедию не стали бы.
Однако Ронни вовсе не так глуп и тоже уловил намек, потому что вклинивается:
– Ложная скромность тебе ничего не даст, мой дорогой!
– Нет, но ты скажи мне, – не отступаю я, решительно настроенный оставаться на стороне Пола, даже если ему это не нужно.
– Хорошо, если ты правда хочешь знать… Мне книга показалась очень неубедительной. Парр постоянно сравнивает одно явление с другим и наивно думает, что это что-то доказывает.
– Не очень-то понятно, мой дорогой, – язвительно замечает Ронни.
– Наверное, я понял, что ты имеешь в виду. – (Я и в самом деле искренне поражен проницательностью Пола.) – Если на то пошло, критика здравая, не отрицаю. За Парром и впрямь такое водится: он берет некую метафору, чтобы проиллюстрировать какую-нибудь свою гипотезу, а потом, раз уж эта метафора воплощает некоторую доказанную научную истину, он склонен предполагать, будто это автоматически подтверждает его гипотезу. – Приятное, краткое и точное резюме. Чувствую себя важным и благодушным. Пусть Пол увидит: союзник я внушительный.
– Боюсь, ты говоришь нечто, что недоступно нашим бедным маленьким головушкам, – натянуто улыбается Ронни. Ему не по душе, как развивается беседа. Рути же улыбается мне; ее взгляд остекленел. Она, к своей чести, не делает и малейших попыток понять, о чем мы толкуем, и в этом, как ни абсурдно, она интуитивно dans le vrai[83]. Застольные разговоры об Августусе Парре, столь богатые на аллюзии, напомнили мне Библию и как Мария благую долю избрала[84]; я начинаю смеяться, глядя на Рути. Вскоре она и сама смеется, да так громко, будто поняла, что у меня на уме. Наш смех ободряет Ронни: он решил, что я вернулся в подобающее встрече расположение духа, и присоединяется к нам.
А вот Пол остался за бортом. Мне хочется вернуться к нему и теме нашей беседы. Спрашиваю:
– Давно ты интересуешься… ну, тем, о чем пишет Парр?
Возможно, я говорю покровительственно, потому что Пол тут же закрывается.
– Я и не говорил, что мне это интересно. На самом деле мне подобное кажется полной чушью. Да так оно и есть, я знаю.
Обычно подобные нападки заинтриговали бы меня, но сейчас я зол и разочарован. Дурачок, думаю, знает он, видите ли! Да и я хорош, полез на гору собственных предубеждений, ему навстречу, чтобы встретиться посередине… а он меня так грубо отшил! Мысленно пожимаю плечами и с самой своей дружелюбной физиономией оборачиваюсь к Ронни, который говорит:
– Кристофер, ты должен мне сказать, потому что я сгораю от нетерпения: правда ли Гарбо[85] – само чудо? Какая она на самом деле?
Мы начинаем голливудскую игру, и я рассказываю анекдоты: в моем исполнении они звучат очень смешно и аутентично. Я, такой банальный, сам себе противен, а Ронни все выкрикивает: «О, как чудесно, прямо не верится!» Время от времени я поглядываю на Пола. Он сидит с каменным, непроницаемым лицом.
84
Лк. 10:41–42: «Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».