Ну как его было не любить! А что в нем действительно очаровывало, так это бесстрашие и пыл. Прочие сдерживаются, к ним надо подход искать, Августус же первым шел навстречу. Он прямо горел желанием узнать тебя, да и кого угодно, что угодно. Его интеллект происходил от безграничной любознательности, а ведь такое не у каждого встретишь! Пока Августус ходил за чаем, мы с Полом сидели тихо, словно зрители в театре, боясь нарушить чары и зная: это не конец спектакля, только быстрая смена сцен. Но как это представление воспринимал Пол? Я смотрел в сторону; боялся увидеть на его лице насмешку и испытать прилив неприязни: не понимаешь Августуса – твоя проблема!
Комната, просторная и уютная, казалась голой лишь потому, что Августус поснимал все картины со стен, сказав, что они его отвлекают. («Я заметил, что слишком много времени провожу в них, приглядываясь к деталям. Приговариваю: “Честное слово, как ловко!” или: “Неважно, как он этого добился”. Будь я художником, разумеется, смотрел бы на них иначе, видел бы их целиком. Правда красота имеет чудны́е свойства? Видно же, ее поместили туда, чтобы сказать нам что-то, но явно не то, что первым приходит в голову».)
Августус возник с чайным набором в дверном проеме неожиданно и бесшумно, точно призрак. Кроссовки, которых он почти не снимал, делали его поступь неестественно легкой. Одет он был как обычно, в костюм, одинаково подходящий как художнику, так и поденщику: синий халат с обтрепанными манжетами рукавов, темно-синяя рабочая рубашка, синие джинсы с заплатками на коленях и вылинявшие после многочисленных стирок. Невзирая на горячую преданность Августусу, я не мог не взглянуть на него глазами Пола. Конечно, у Августуса борода а-ля Христос, аккуратная и остроконечная, явно ухоженная. Ну так и что?! С ней его худое, красивое лицо как будто обращалось к небу. Чай Августус разливал вполне по-человечески, однако стоило Полу явить одно из своих пристрастий – достать пачку сигарет, – как он ответил совершенно неуместным количеством суеты в поисках пепельницы. В этом чувствовался тонкий оттенок укора; Августус словно говорил: «Что за ярмо вы на себя надели, курильщики; не в силах и пяти минут прожить без своего инструмента!» – и Пол этот намек уловил.
Потом установилась тишина. Речь шла о Поле, а значит, дело было либо в смущении, либо в назревающей враждебности, однако меня это не волновало. Я уже привык, что в начале каждого визита к Августусу приходится хранить молчание. Он сам говорил мне, что это часть его техники для достижения сосредоточенности: ждешь, пока «муть осядет, и вода очистится», и только потом начинаешь говорить.
– Я прочел эссе о «Гите», которое ты мне одолжил, – сказал я Августусу, выждав должное количество времени. Обоих собеседников я знал достаточно, чтобы не начинать разговор о Поле прямо.
– Благодарю, – хмуро отозвался Августус. Пока стояла тишина, он сел на краешек стула, неподвижный и вместе с тем настороженный, сложив длинные чувственные кисти рук на коленях. В такой позе он часто напоминал мне радиста в наушниках, получающего сообщение, которого окружающие слышать не могут. Его светлые бледно-голубые глаза как будто теряли фокус, он словно слеп – по крайней мере, к внешнему миру.
– Мне попалось там одно утверждение, которое я не могу не оспорить, – продолжил я, чтобы разговорить Августуса. – Автор принимает как данность, что так мало людей вообще испытывают искренний интерес к, – (к черту Пола, сказал я себе), – «этому самому».
– Ах, мой дорогой Кристофер, как часто я завидую твоему оптимизму по отношению к людской природе! Честное слово, это признак скромности. Ибо ты нашел путь к «этому самому» и ждешь, что он легок и естественен для прочих. – (Снова я резко осознал присутствие Пола. Ну да, время от времени Августус мне льстит, и что с того? Он льстит, и мне это нравится, я признаюсь, просто лучше бы он сейчас воздержался.) – Боюсь, нам с тобой нужно принять один факт, особенно болезненный для тех, кто крепко печется о не вовлеченных в поиски «этого самого»: лишь очень и очень немногие могут прийти к нему в течение жизни. Ведь только когда откровенная грязь мира начинает тебя ранить, ранить до боли, как если бы тебе прищемили палец дверью, – Августус скривился (имелась у него неосознанная привычка сопровождать свои речи пантомимами), – только тогда ты решаешься начать что-то с этим делать. Хотя к тому времени обычно бывает уже поздно… Это Срединный мир, не забывай. Мир между тем, что мой дядюшка называл адом – возможно, впрочем, это и не самое подходящее определение состоянию, которое, наверное, намного неприятнее, чем мы, люди современности, желаем признавать, – и тем, что мой дядюшка называл небесами, то есть нечто вроде рая на гравюрах Гюстава Доре[89], который, несомненно, показался бы абсурдной иллюстрацией с сувенирных открыток – на фоне потрясающей, мгновенной, как говорится в Ведах, осознанности. Каждое мгновение – это вечность. И в каждый конкретный момент мы можем прорваться через паутину времени. Или могли бы, не будь мы связаны по рукам и ногам, – Августус поерзал немного, как будто силясь разорвать путы, – не в силах пошевелить ни мускулом.
89
Поль Гюстав Доре (1832–1883) – французский живописец, гравер и иллюстратор. Автор иллюстраций к Библии и «Божественной комедии» Данте Алигьери.