Годы и теплынь делают свое дело: под неторопливый рассказ Егора Звонцова страховой агент начинает засыпать, чуть посвистывая и посапывая. И снится ему, что Егорка Звонцов, щуплый и дотошный паренек, вознамерился строить дом до неба; забравшись на самую высь, кричит ему, тоже молодому, Ивану Сазонову: «А не будем страховать, Иван, не почнем!» — «Почнем!» — упорствует Иван. «Не почнем, потому что не достанешь ты меня. Я, Иван, веселый к жизни человек, мне и в облака воспарять можно, а тебя нуда к земле тянет!» — «Достану!» — упорствует Иван и приставляет к облаку лестницу, лезет по ней все выше. Но откуда-то ударяет гром, лестница подламывается, и он летит на землю, разбрызгивая по округе спицы своего велосипеда…
Звонит на плетне синий будильник. Иван Сазонов поднимается, протерев глаза, смотрит из-под ладони на обмякшее, притомившееся солнце, которое все быстрее скатывается к березовой роще на холме. На селе стоит тишина, только от реки слышен треск лодочного мотора да из жирной белой черты, протянутой в небе реактивщиком, стекает к земле запоздалый свист.
— Ладно, Егор, я поехал, — говорит страхагент. — Ты смотри, под луной второй палец не оттяпай.
— Не оттяпаю, Иван. Не выдюживаю теперь до луны.
— Ну будь здоров, Егор.
— Будь здоров, Иван. А насчет страховки повремени, мне деньжата на материал всякий вот как нужны… Приезжай, как поставлю дом, на новоселье, во хмелю я сговорчивый!
— Ладно, Егор, приеду!
Страховой агент едет в другое село по своим делам, к вечеру людей легче застать дома и настроение у них помягче. А Егор Звонцов, постояв в раздумье посреди своего сада-подростка, опять лезет на стену. Начинает вечереть, длинные тени переползают улицу от двора к двору, от ракиты к раките, и в прохладе предзакатной улицы еще отчетливее, еще дальше слышен стук топора: тюк… тюк!..
1963
БЕГСТВО НА УСУХ
Дороги, друзья, думы
Однажды американского писателя Джона Стейнбека[1] долго уговаривали выступить на одном международном литературном форуме. Не сумев, как говорят у нас, «отбрехаться», он вышел на трибуну и произнес речь ровно из трех слов: «Писатель должен писать», после чего, в сознании хорошо исполненного долга, сел на свое место. А у нас на Руси в одной из областей некоего литератора хотели судить общественным судом как тунеядца как раз за то самое, что он писание книг попытался возвести в профессию. Там размыслили так, что стишки и прочее того же рода в семнадцать лет пишут все, а как на возраст взошел, то уж и служи, или у станка действуй, или землю паши, на бумагомарание же и вечера достаточно, в крайнем случае ночь и выходной день еще есть. И что если Александр Пушкин нигде не служил, так то случилось еще на переходе России от феодализма к капитализму, и вдобавок на него гонение было, должности не давали, у нас же рабочих рук что в промышленности, что в сельском хозяйстве неизбыточно, да уж если по чистой совести говорить, то и Пушкиных нынче в Союзе писателей не видать… Вот какие крайности воззрений могут быть на один предмет!
Мы трое, также в меру сил плавающие в чернильном море, — Сергей Смирнов (поэт), Иван Стаднюк и я — решили некоторое время пожить по прописи, изреченной Джоном Стейнбеком, и убежать из Москвы. Ибо она, матушка, всем хороша, но только зимой в ней столько заседаний и совещаний, что нашего брата затирает, как челюскинцев во льдах Арктики. Глаза выедает сигаретный дым, на стол ежедневно сеются разноцветные и разноформатные, но единого безапелляционного стиля оповещения с припиской «явка обязательна», от очередного телефонного звонка начинает бить легкий ознобец: куда бежать, какую еще обязанность исполнять? И если, что называется, «речь толкать», то как ее толкать и за какой счет? Такое занятие полезно, когда есть новые мысли, но откуда же их взять в таком количестве, если они не каждый день набегают? Даже и глубинные, артезианские скважины, когда воду берут без меры, обнаруживают временное иссякание. Простое же сотрясение воздуха, если даже голос трубен, жест картинен и словеса округлы, как воробьиные яйца, ни человечество в целом, ни отдельные учреждения и организации по пути преуспеяния и прогресса не двигает. Музы же, как бы их по нашему времени ни называть, совсем сбиваются с толку и, когда ты садишься за стол, чтобы писать, подсовывают под руку черт-те что: вместо, скажем, «я вас люблю» на бумагу, словно кукушонок из гнезда горлинки, вылезает «слушали — постановили».
1
Спустя несколько лет после того, как было написано «Бегство на Усух», Джон Стейнбек опозорил себя во Вьетнаме и был осужден прогрессивной общественностью. Я присоединил свой голос к этому осуждению, но — что написано, то написано.