Я надел просмолённый плащ и стоял, любуясь борьбой каракки с волнами.
Капитан был сам у руля и мрачно смотрел в утреннюю мглу.
Вдали что-то зачернело. Наша каракка быстро приближалась к незнакомому предмету. Вскоре пятнышко превратилось в торговую галеру со снесёнными мачтами и без руля. Чезаре приказал капитану направить наш корабль возможно ближе к погибающему судну: волны уже заливали часть палубы, ближе к корме жалась кучка людей и что-то кричала нам. Мы поравнялись. Из трюма неслись нечеловеческие крики, вой; я понял — это кричали невольники, прикованные к своим местам во избежание бунта. На верхней площадке стоял высокий человек и, размахивая арбалетом, что-то кричал в рупор, но свист ветра в наших снастях и шумящие волны заглушали его слова. Вдруг он натянул лук и пустил в нас, в нашу каракку стрелу. Она вонзилась в борт, Я заметил на ней привязанную записку. Вот промелькнула корма судна, и я успел разобрать на ней надпись «Genova» (Генуя). Извлекли стрелу. Чезаре развернул бумажку, которую сняли со стрелы. Оказалось, что галера шла из Баты[20] в Константинополь. Груз её составляли кожи и 80 рабов и рабынь.
«Капитан Константине Кампанелла и генуэзский патриций Романо Конти просят известить Геную, что «Genova» погибла в Понте». Так кончалась записка.
Романо! Давно ли с этим кутилой Чезаре Дориа бился на турнире в Милане и тяжело ранил копьём его лошадь. Романо рассвирепел и, спешившись, бросился на Дориа с мечом, но их разняли герольды. Они помирились.
Чезаре очень опечалился. Я тоже опечалился, но совсем по другой причине.
Я с ужасом смотрел на этот страшный плавучий гроб. Я ясно представлял муки 80 невинных людей, которые через несколько часов будут на дне моря. И я отвернулся, чтобы никто не заметил моих слёз. И я вспомнил о вас, дети мои, и о моей доброй Мадалене. Вы когда-нибудь поймёте, почему вспомнил. Когда невольничье судно скрылось в тумане, я ушёл в каюту и заперся.
Только через два дня эта страшная буря стала стихать. Я с радостью увидел в полдень на третий день синие хребты Кавказа. Я с удивлением смотрел на них. Громадной лестницей они подымались один над другим. И самый верхний из них, не синий, а серебристый, был украшен гигантской двуглавой пирамидой. До берега было шестьдесят миль, как сказал капитан, но белая пирамида была отчётливо видна.
— «Стробилос-монс»[21], — назвал её мне трапезондский грек. Я долго любовался видом Кавказа. Ни в Италии, ни в Греции, нигде ещё я не видел таких высоких хребтов. В университете вы будете читать, дети мои, трагедию о Прометее. Её создал древнейший драматург Эсхил по греческому мифу о титане, пожалевшему людей: он украл у Зевса огонь и передал его людям. Зевс за это приковал его к «Кавказской скале». Так говорит Эсхил. Я смотрел на «Стробилос-монс» и думал: не тебя ли, великая гора, древние эллины называли «Кавказской скалой?»
К берегам мы опасались подходить близко: ветер был ещё силён. Прошли ещё сутки. Мы стали ощущать недостаток в пресной воде.
НАПАДЕНИЕ ПИРАТОВ-«КАМАРИТОВ»
Проснувшись утром, я с удивлением почувствовал, что корабль стоит неподвижно. Я выскочил из каюты в одном белье: мне показалось, что мы на мели.
Каракка стояла в заливе. Высокие горы в упор подошли к берегу. Зелёный весенний, кудрявый, как руно ломбардской овцы, лес каскадами стремился к берегу и отражался в оливковом масле, по которому там и сям сверкали серебряные стрелы.
Все были счастливы. Трое суток тревоги, борьбы, бессонные ночи были там, позади, в открытом море, за этим зелёным мысом.
Лот показывал глубину в 60 локтей. Капитан боялся потерять якорь, и оставил судно под парусами. Они не шевелились. Казалось, они тоже отдыхали. Не мывшиеся трое суток матросы и стрелки решили купаться. Сбросили верёвочные лестницы; но многие не дожидались их и прыгали, как гигантские лягушки, головой вниз, в эту зеленоватую глубину; двое белыми свечками сорвались с рей и надолго исчезли в прохладной ещё воде. Они вынырнули далеко друг от друга, и оба визжали от охватившего их веселья и холода. Крики, свист, плеск воды, звериное рычанье слышались вокруг судна. Дежурные мыли швабрами палубу. Наш повар, долго бывший без работы, суетился около своего камбуза; из маленькой трубы вился голубой дымок, нёсся запах мясного соуса из фасоли с луком. Груда отсыревших сухарей сушилась на разостланном парусе.
Вдруг часовой в бочке на мачте пронзительно закричал: «К оружию! Неприятель!»
Я взглянул на берег и изумился: до сих пор пустынный, он чернел людьми. Из-за деревьев выбегали новые кучки. Из-за большой рощи, скрывавшей устье реки, как это оказалось впоследствии, выплывала одна лодка за другой.