Рынок разговаривает с ними. «Ах да, сахб, это Истинный Кориандр, которого ты нигде, кроме как здесь, не сыщешь! Всего семь дукатов, и это мои дети останутся голодными. Гляди сюда, зайди в мой магазинчик, где ты еще найти такой ’швари, хорошо-хорошо гляди, мемсаиб.[30] Оххо, не мемсаиб? Сюда, тут ты найдешь особый, двунитный шелк, делать только на И’гове, подумай, как он будет касаться ее тела!.. Хатт! Хатт! Забудь о его шелках. Гляди на мои камушки, как они блестят, а? С самих Арратских гор!»
В самом центре рынка торгуют с ручных тележек, артисты поют и жонглируют, а торговцы едой следят за дымящимися мангалами и печами-тандырами. «Сегодня жарко, попробуй кулфи-рожок, глазнокрим, просто пальчики оближешь! Суинина! Кюфта-кебаб! Ходдаги! Виннершницель! Пукка терранская еда, больше нигде не отведать! И для тебя, сахб, я отдать всего за пять пятьдесят».
Подмигивание, шепот, предложение сделать скидку, и гладиольские векселя и шанхайские дукаты магическим образом перетекают из кармана в кошель. И какая разница, что утверждение «сделано на Иегове» не более подлинно, чем скидка? Даже в оглушительном шуме сарая звездного порта кое о чем лучше не упоминать. Некоторые из «иеговянских» товаров, улетающих вместе с туристами на паромах, прибыли незадолго до этого на лихтерах. Так зачем платить пошлину за такую короткую остановку?
— Кулфи-рожок с манго, — попросил кто-то из редеющей толпы у торговца сладостями, который тут же протянул ему вафельный рожок с двумя шариками льдистого молока.
— Полдуката, сахб, — сказал он.
— За такие мелкие шарики? Я бы и четверти дуката пожалел.
Глаза торговца загорелись. Этот сахб явно был не из скользящих, и судя по длинной бахромчатой куртке с желто-красным цветочным узором, отороченной каймой, и намотанным на запястье янтарным четкам, он был иеговянским купцом из города. Не терранин, как пить дать, но он знал, как правильно себя вести.
— Мне жаль, но я не могу продать его дешевле сорока трех. Столько стоит только сам фрукт, а я еще должен платить женщинам, которые их нарезают.
— Тогда ты переплачиваешь им. Гляди, какие у них тоненькие получаются дольки! Тридцать, да и то это слишком щедрая цена для столь неаккуратной работы ножом.
— Баквас, шри купец! Все знают, что чем меньше дольки, тем сочнее вкус. Сорок. — Они повысили голоса, и некоторые скользящие стали бросать на них косые взгляды и пятиться. Странные они какие-то.
— Тридцать пять!
— Продано! — пылко крикнул торговец. Одной рукой он подал рожок, а другую протянул к купцу.
— Для рукопожатия нужны две руки, — процитировал покупатель и крепко пожал ему руку по-иеговянски, а не более слабой терранской хваткой. Горсть монет сменила владельца, никто из мужчин не оказался настолько бестактным, чтобы пересчитывать их на людях. Как един Бог, так человек, не способный посчитать количество монет по тяжести и на ощупь, пусть лучше ищет другую работу!
Торговец успел заметить, как купец снова влился в толпу, затем остановился у магазинчика торговца кебабом — еще один покупатель попросил кулфи-рожок и, не торгуясь, заплатил полдуката, да, словно торговец был каким-то бхисти-рабочим,[31] — и когда он снова поднял глаза, иеговянский купец уже исчез.
Под конец каждого торгового дня, когда скользящие начинают расходиться, а дукандары дважды подсчитывают прибыль — раз для себя и другой для людей из Денежного фонда Иеговы, — а шторы с лязгом опускаются и падают вниз решетки, на рынке появляются сборщики из Братства Терры. Наблюдатель не смог бы точно определить, когда они «приходят», но они вдруг оказываются уже там. Мужчины и женщины в неброской одежде смешиваются с торговцами, то тут, то там шепчут несколько слов, и часть дукатов, векселей и иеговянских шекелей переходит в закрома Терранского фонда достатка и благоденствия. Торговцы едой также делятся товарами, оставшимися к концу дня, и их немедленно уносят в приюты и кухни Закутка. Что происходит с деньгами дальше, никто никогда не спрашивал.
Одним таким сборщиком был Яш. Он пришел на рынок первым, воспользовавшись проемом в задней стене пустующей лавки хэнди,[32] сквозь который смог бы проскользнуть человек средней комплекции. Старая Нэнси Веруолтер делала лучшие хэндифоны во всем Закутке, но она умерла два года назад, и заднюю стенку ее дукана скоро вскрыли кирками и ломами.