– Ох, Ирен. Предполагается, что материнство – это священное состояние. Все должно быть просто и невинно.
Ирен искоса посмотрела на меня, словно гувернантка на несмышленого малыша.
– Так не бывает, Нелл. Заруби себе на носу.
– Я? Но я не ищу потерянную мать.
– И то верно. – Ирен улыбнулась, вытащила папиросу и замерла. – Говоря о невинности или о ее отсутствии… некоторые из поздних биографов Лолы намекают, что она умерла вовсе не от удара, а от расплаты за прошлые грехи.
Я не знала, что сказать.
– Сифилис, Нелл, – заболевание, которое можно заработать, если ведешь такую беспорядочную жизнь.
Лицо мне залила краска, поскольку я слышала о «деликатных болезнях», но не знала, что конкретно скрывается за этим эвфемизмом. Сифилис. Звучит как имя греческого бога. Или я путаю с тем беднягой, что постоянно закатывает на гору камень, который скатывается вниз, и приходится начинать все сначала? Совсем как в наших поисках.
Ирен замялась, а потом продолжила:
– Обычно такие болезни передаются от мужчин к женщинам.
– Но не в браке, – быстро добавила я, чтобы провести некие моральные ограничения.
– И в браке тоже. Мужчины передают заболевание, потому что куда чаще женщин нарушают брачные клятвы. Так уж устроен мир. Все дело в… – Я с беспокойством наблюдала, как Ирен подыскивает подходящее слово. В итоге она пожала плечами, так и не найдя ничего благопристойного: – В большом количестве любовников.
Я поморщилась.
– Если Лола страдала от венерического заболевания, – продолжила вещать Ирен, наконец вставив папиросу в мундштук и загасив спичку, выполнившую свой долг, – то такие болезни наследуются. Любым из детей. Часто приводят к сумасшествию или смерти даже во втором поколении.
Через мгновение смысл ее слов дошел до меня. Если Лола и впрямь мать Ирен и страдала от «деликатной болезни»… мне кажется, я и сама чуть не перекрестилась, да простит меня король Генрих VIII[72].
Мне так и не удалось заснуть в ту ночь.
Я, конечно, слышала сплетни о том, как некоторые распущенные аристократы сходили с ума, и догадывалась о причине, но никогда не знала наверняка.
Теперь же этот ужасный призрак блуждал по нашему дому.
Глаза Ирен потемнели, как ониксы, когда она рассказывала об этом неприглядном факте. Но я поняла, что страшный вопрос беспокоил ее с того момента, как мы прочитали многочисленные биографии Лолы Монтес. Эта мысль пришла в голову искушенной Ирен куда раньше, чем она поделилась ею со мной.
Мы должны выяснить, является ли Лола ее матерью, иначе я не смогу спать… А что скажет Годфри! Ох, я тоже скучала по нему и его манере тактично объяснять сложные житейские вопросы. Раз это зло передается младшему поколению, то не передается ли оно и вообще кому угодно? Через недозволенный поцелуй, например? Не потому ли религии так строги в этих вопросах?
А Квентин… Нет, не буду думать об этом. Квентин никогда не сделал бы ничего такого, что повредило бы мне, и, уверена, он, как и моя подруга, достаточно искушен, чтобы знать, как избежать неприятностей.
Но Ирен ничего не может поделать с тем, кем была ее мать… и от чего та скончалась.
Я ворочалась в постели, злилась на собственное невежество, а ужасные мысли мучили меня все сильнее. Волосы сбились в колтун, тело охватила лихорадка, и когда волна холодного воздуха дунула из окна, я задрожала.
Сумасшествие и смерть.
В рассказах недоброжелателей Лола и так выглядела немного сумасшедшей. Но она вела себя как женщина, которая не признает ограничений, а в некоторых кругах это уже считается сумасшествием.
Есть только один способ избавиться от ужасной неопределенности. Нужно выяснить, является ли Лола матерью Ирен и как именно она умерла – сыграла ли тут свою роль страшная болезнь, называемая непонятным словом «сифилис».
Я понимала, что Ирен нельзя теперь отвлекать от этого расследования ввиду веских личных причин. А значит, надо сделать все, что в моих силах, чтобы расшифровать два документа, которые подруга умудрилась раскопать за три недели в Нью-Йорке. Первый – выцветшие, почти нечитаемые каракули, написанные предположительно рукой Лолы, которые мы нашли в скромном пансионе, где она умерла в 1861 году. А второй – закодированные данные о клиентах мадам Рестелл, занимавшейся подпольными абортами. Они обнаружились в оранжерее внушительного особняка, построенного этой печально известной дамой напротив дома Вандербильтов. Особняка, где «самую безнравственную женщину Нью-Йорка» так эффектно отправили в мир иной в 1877 году.
Я поднялась, зажгла лампу и принялась изучать оба документа. Я работала до тех пор, пока у меня не помутилось в глазах. В бумагах Лолы встречались и вполне читаемые фрагменты. Журнал Рестелл представлял собой бесконечные столбцы аббревиатур и цифр, которые казались смутно знакомыми, но смысла я пока не улавливала. Терпение и труд – вот моя единственная надежда. А между тем с утра мне пригодится свежая голова.
72
В Англиканской церкви, провозглашенной Генрихом VIII, не приветствовались внешние проявления веры, в том числе крестное знамение.