Наконец мы добрались до улицы столь же сонной, как и весь Нью-Йорк в этот час. Шпион скрылся в пятиэтажном темном доме. Я присел на крыльце, чтобы меня не было видно с улицы, и закурил трубку.
Через два-три часа, когда бедняки, которые поддерживают жизнь огромного города, начнут приходить и приезжать, я расспрошу их, что это за дом.
Со стороны он напоминал один из бесчисленных пансионов, в которых живет основная масса ньюйоркцев. Но, как сообщил мне седой осведомитель, растягивая слоги на американский манер: «Это Епископальный клуб Нью-Йорка, сэр, там полно всяких важных церковников: епископов и тому подобных личностей».
Епископов и тому подобных. Королей и королев. Возможно, рыцарей и пешек, а еще ладей[47].
Глава восемнадцатая
Паутина
Пауки наступали, и балерина давила их ногой.
Они появлялись целыми тучами, волосатые чудовища с проворными лапками, расползались во все стороны по сцене, пытаясь забраться под нижние юбки миледи. Лола против пауков – вот что это было.
В ту ночь я проснулась еще до того, как потухли огни на улицах. Обрывки снов все еще плавали по краям темной комнаты, словно духи на спиритическом сеансе. Я видела Женщину в черном в центре огромной липкой паутины, но лицо ее скрывала вуаль.
Мне снилось, будто я смотрю из окна номера и вижу стаи пауков, которые спешат по нью-йоркским улицам, а в углу комнаты Квентин пойман в серебряные нити, напоминающие жемчужные ожерелья или паутинки с капельками росы. Женщина-паук в темном платье приближается, и у нее оказывается лицо Нелли Блай!
После такого парада ужасов я не могла снова уснуть.
Я тихонько зажгла керосиновую лампу и прислушалась, не разбудила ли своим шебуршанием Ирен в соседней комнате. Видимо, нет. Моя неуклюжая попытка не выдать себя принесла плоды.
Я не настолько себялюбива, чтобы нарушать чужой покой лишь потому, что сама лишилась сна. Кроме того, я хотела понять, что не дает мне уснуть и что можно с этим сделать. Я давно уже выучила, что лучшее лекарство от любой болезни – заняться чем-то полезным.
К несчастью, почти все мои вязальные крючки и нитки остались во Франции, в нашем доме, который мы на время оставили на попечение пары французских слуг.
Поэтому я села, облокотившись на подушки и сложа руки, и стала думать.
Для начала, я не могу ничего поделать с тем, что Квентин настойчиво ищет компании нашей знакомой Пинк. Он сказал нам с Ирен, что работа на Министерство иностранных дел потребовала от него прибыть в Америку и не спускать с нее глаз. Я вынуждена была согласиться, что обещание Пинк не распространяться о деле Джека-потрошителя в угоду правительствам сразу трех стран – штука весьма ненадежная. Но за годы службы Квентин научился перенимать обычаи туземцев даже в столь экзотических странах, как Индия и Афганистан. Нянчиться с сумасбродной журналисткой в полуцивилизованном городе вроде Нью-Йорка, должно быть, настоящее унижение для бедного Квентина. Но через некоторое время инстинктивное желание Пинк раздобыть какую-нибудь сенсацию возобладает над любыми разумными доводами. Единственное, что отвлечет дерзкую репортершу от недавней охоты за Джеком-потрошителем по всей Европе, – это сенсация на родных берегах, нечто такое, что само упадет в руки.
Если бы я смогла предоставить ей подобный дивертисмент, как говорят французы, то Стенхоупу не пришлось бы больше сопровождать ее в прогулках по Нью-Йорку.
Станет ли он тогда ухаживать за мной, я не могла предугадать, но моим величайшим желанием было освободить Квентина, чтобы он мог позволить Пинк действовать по своему усмотрению.
Маловероятно, что я смогу предложить сенсацию, достаточно интересную для девицы, которая по собственной инициативе проводила время в психушке или в борделе еще до того, как ей исполнилось двадцать пять, просто ради «сюжета». Да, о шокирующих условиях в подобных заведениях пора рассказать всю правду, но современные «женщины новой формации» обожают устраивать «крестовые походы», в то время как их гражданская сознательность приправлена стремлением к величию.
Я знаю, на что способна, и сенсации – последнее, что мне удастся обнаружить или спровоцировать.
Пока я ворочалась на прекрасном постельном белье, словно бы сама барахталась в паутине, в мозг пауком прокралась совершенно недостойная идея. Настолько недостойная, что я даже громко ахнула, а потом прихлопнула рот ладонью в надежде, что подруга меня не услышала. Поскольку Ирен такое слышать нельзя, ни за что на свете.