Он выжидающе посматривал то на меня, то на Ирен и, подозреваю, видел на обоих лицах одно и то же выражение ужаса, а то и отвращения. Неутомимый юноша пожал плечами:
– О ней пишут книги раз в пять лет, так что есть из чего выбрать. Кроме того, у нас имеются и ее собственные сочинения.
– Она писала книги? – В голосе примадонны слышалось такое же изумление, какое испытывала я.
– Да, а еще целые тома писем в газеты. Она вынуждена была защищать себя от того, что сама называла клеветой. Да, в старые времена использовали высокопарные слова. Она так же умело обращалась с пером, как и с хлыстом.
– Почему Америка в таком восторге от этой Лолы Монтес? – спросила я.
– Она поднимала шум всюду, где появлялась, а американцы тогда не были столь космополитичны, – объяснил клерк. – Приезд европейских знаменитостей всегда вызывал восторг. Ну, когда приезжал поэт Оскар Уайльд, я был еще ребенком, но помню, его турне с Востока на Запад всколыхнуло тогда всю страну.
– Он вообще-то не из Европы, – заговорила я тем же холодным тоном, что и Ирен. – Он из Британии. Англия – это отдельный остров, а не часть Европы.
– Но довольно близко, мэм, да и Европа – огромный континент. Что же тогда Британия, по-вашему, – форпост?
– Ах, если бы, – ответила я. – К несчастью, не настолько прочный, чтобы в тысяча шестьдесят шестом году сдержать французов[52].
Юноша с удивлением нахмурился:
– О чем вы, мэм? В любом случае прошло всего около десяти лет с тех пор, как Оскар прошелся по Бродвею, но я подозреваю, что говорить о нем и его бархатных панталонах мы будем не меньше, чем сплетничаем о Лоле и ее хлысте.
Я вздохнула. Тяжело вздохнула.
– Мы возьмем все, что у вас есть про нее, – сказала Ирен другим тоном, который я бы описала как мученический.
Клерк без оглядки умчался в подсобку. Вот это мне больше всего нравится и одновременно не нравится в Америке: если у вас в руках ридикюль или сумочка, то можете смело зайти в любое учреждение, и везде к вам отнесутся с полной серьезностью. Деньги решают всё.
Когда спустя полчаса мы покинули магазин, наши кошельки стали намного легче, избавившись от довольно большого объема монет и банкнот, зато обе руки были нагружены завернутыми в бумагу свертками.
На лице примадонны застыло мрачное выражение.
– Придется потрудиться. Из всех этих книг вполне получился бы парус, как мне кажется.
– Не волнуйся, Ирен. – Стопка была такой огромной, что пришлось прижимать ее подбородком за неимением третьей руки. – Такая знаменитость, как Женщина в черном, вряд ли могла остаться незамеченной за кулисами варьете.
– Будем надеяться. Но существуют же вуали. Надо нанять экипаж.
– У меня руки заняты, да и извозчики никогда не обращают на меня внимания.
– Я могу попробовать частично высвободить правую, – сказала Ирен и помахала рукой в перчатке над пачкой завернутых в бумагу книг, которые тоже прижимала подбородком.
Логично было рассчитывать, что кто-то из джентльменов заметит наше затруднительное положение и предложит помощь, но все спешили мимо с озабоченным видом, словно мальчишки газетчики, которым надо распродать свежий выпуск.
Ирен сунула два пальца в рот и свистнула во всю силу своих оперных легких, так громко, что остановились все экипажи в радиусе сотни ярдов.
Один из извозчиков подъехал первым, и мы сначала свалили на сиденье наши свертки, а потом уже забрались сами. А в поездке посвятили время тому, чтобы разделить добычу на стопки, которые можно нести в руках. Нам едва хватало места в экипаже на самом краешке сиденья, но едва мы успели все разложить, как уже выехали на Бродвей и оказались у входа в «Астор».
Ирен порылась в сумочке.
– Мне нечем заплатить извозчику.
Тут дверца экипажа открылась и коричневые свертки высыпались прямо к ногам портье. Пока я давала указания прислать носильщиков, чтобы перетащить книги в номер, Ирен сбегала в отель и достала деньги из сейфа.
К тому моменту, как экипаж освободили от нашей поклажи, она уже вернулась и сунула в неряшливую перчатку извозчика целый доллар.
Следующую пару дней нам предстояло провести наедине с литературным наследием Лолы Монтес, самой известной куртизанки века.
Для Ирен это было мрачное путешествие в прошлое, проливающее свет на жизнь женщины, которой моя подруга, возможно, была обязана своим рождением.