Среди девочек была Матильда Уфофф, трехлетняя крошка, чьи родители держали пекарню, и Сьюзан Робинсон – маленькая Сьюзан, или Калифорнийская Звездочка, из семьи бродячих артистов, как и я, поселившейся в Грасс-Валли. Ах, ей было всего-то восемь лет, а она уже умела кружиться и играть на банджо, танцевала клог[68], пела «Черноглазую Сьюзан», не говоря уж о восточном танце с шалью, хотя моей тарантелле он и в подметки не годился. Стоило ее маленьким ножкам коснуться сцены, как девочку осыпали фонтаном долларов, даже в самых захолустных районах вдали от Сан-Франциско.
Ах, моя одаренная малышка, моя черноглазая Сьюзан! Ужасным июньским днем в 1854 году ее юбочка загорелась от рампы в Эльдорадо. Фонтан золота иссяк: девочка выжила, хоть и сильно пострадала от огня, однако так и не нашла тропинку к славе.
Помню те времена, когда я флиртовала с рампой, топтала цветы, что бросали на сцену, словно они были пауками, нападавшими на меня, а юбки мои пузырились, как прибрежные волны… Я за свою жизнь стала причиной многих пожаров, но никогда не горела.
А еще была Лотта, шестилетняя шалунья с ярко-рыжими волосами. Прирожденная кокетка! Я, конечно, сразу взяла ее под свое крыло и учила танцевать фанданго и ирландские танцы.
Хорошо помню тот день, когда эта малышка пошла со мной в кузницу по соседству. Лошадь нужно было подковать, а потому мы заглянули в мастерскую мистера Флиппенса. Этот огромный детина решил очаровать рыжего чертенка, показывая, как молотком можно сыграть мелодию на наковальне. А потом я поставила на наковальню Лотту и она отбивала ту же мелодию своими ножками, пока не собралась целая толпа и не начала аплодировать. Позже вся долина говорила о рыжеволосой малютке, отплясывающей на наковальне.
Ах, если бы кто-то руководил мной, когда я делала первые шаги на сцене, чтобы хоть как-то прокормить себя!
Лотта. Фамилия ее была Крабтри. Из всех девочек в Грасс-Валли только эта заслуживала величия. Я уговаривала мать отвезти ее в Париж, но Калифорния находится на другом конце света от Европы, а потому идея показалась Мэри Энн Крабтри слишком безрассудной. Вместо этого она увезла Лотту подальше от меня гастролировать по приискам.
В итоге она вывела дочь на сцену Бродвея, и там прелестная Лотта взрослела, оставаясь все такой же маленькой, и царила в Нью-Йорке, пока не я взяла этот город штурмом со своими лекциями, а потом… теперь я уже не выхожу на сцену, огни рампы погасли для меня, но не для милой Лотты, которая, возможно, будет блистать там еще долго.
Я наткнулась на письмо от Людвига, короля Баварии, датированное 1853 годом. Он писал по-английски и говорил, пусть и не слишком бегло. Когда я вновь прочла его слова, то мыслями вернулась в страну, которую любила даже больше Индии:
Моя Лолита, я рад, что тебе пришелся по вкусу золотой гребень в виде короны, хотя ты в Калифорнии, где золото залегает прямо в земле и на ее поверхности. Я счастлив, что у тебя есть кровать с шелковым балдахином и мебель из эбенового дерева с перламутром, а еще зеркала высотой в девять футов с позолотой, столик из груши, украшенный позолоченной бронзой, и маленькие диванчики, на которых ты так прелестно смотришься. Я мысленно вижу все эти вещи, которые хранил для тебя, когда ты их покинула, и вижу тебя саму. Теперь все они перебрались в захолустье в Калифорнии, где ты держишь ручных медвежат, и я уверен, что ты с легкостью их укротишь.
Мне было грустно, когда я выполнял твою просьбу: паковал твои любимые вещи из дворца в Мюнхене, который я обставил, как если бы ты была королевой. Но я очень счастлив узнать, что наконец ты обрела покой в этом городке в Калифорнии. Я помню горы своей страны и простой народ, что их населяет.
Я представляю тебя там, в твоем белом шелковом платье и рубинах, символизирующих твое большое любящее сердце, среди этих медвежат и старателей, на острове красоты и величавости.
А потом мне приносят новость из замка в Ашаффенбурге, которым заправляет королева Тереза. Два моих племянника видели леди, всю в черном, и лицо ее было скрыто вуалью. Они заговорили с ней, но незнакомка не ответила. Она прошла мимо них в людскую. Принцы последовали за ней, заинтригованные. Но слуги никого не видели. Тогда и слуги, и принцы отправились к королеве Терезе и спросили, видела ли она эту даму в черном.