– Махай себе метлой, мозги не парь, и до ста годков доживешь, – сказал он Лаврову. – Главное, в полнолуние из дому ни ногой. Сиди и молись!
– Интересное местечко…
– А то! В другом доме, где сейчас ремонт, раньше бабенка одна зарезалась… не насмерть, а так… покончить с собой хотела. Муж у нее был благородных кровей, граф или князь… она ему изменяла с кутилой, гусаром… Граф их застал. И не стерпел, побил изменщицу. Она и зарезалась ему назло…
– Не насмерть же?
– Не насмерть, – подтвердил дворник. – Потом залетный хахаль девицу придушил, горничную ихнюю… Графа чуть не засудили. Чудом избежал каторги. Бросил все и уехал за границу… в Париж… Только и там ему житья не было…
Подброшенная Самойловичем идея крепко засела в голове Оленина. Он украдкой наблюдал за горничной. Фрося все больше казалась ему похожей на Иду. Если одеть ее подобающим образом… причесать, накрасить, облить духами…
«Я схожу с ума, – ужасался граф, однако не в силах был освободиться от власти каких-то злых чар, навеянных приятелем. – Я дошел до опасной грани. Я могу незаметно перейти ее, и тогда…»
Что произойдет «за гранью» думать было страшно, и Оленин гнал от себя дурные мысли. По ночам он забывался беспокойным сном, где Саломея показывала на него пальцем и требовала у Верховного Владыки его голову…
Двое дюжих стражников с кожей цвета эбенового[15] дерева волокли его к плахе. Там ожидал палач с огромным топором. Острое лезвие молнией вспыхивало в лучах луны, и… граф просыпался, весь в испарине, дрожащий от ужаса.
Он звал горничную, пил принесенную ею воду большими глотками, закашливался и ощущал знакомое возбуждение – горячее, бурное, какового ни разу не испытывал, глядя на жену или прикасаясь к ней. Он совершенно остыл к Эмме… и загорелся страстью к другой женщине. Это была даже не Ида Рубинштейн. Это была Саломея – порочная и соблазнительная, воплощение неземного наслаждения и смертного греха…
Она брала в руки его отрубленную голову и прижималась к мертвым устам своими пылающими губами… нежными, как лепестки розы, и солеными, как кровь…
Оленин хватался за свой рот, вскрикивал и падал на подушки.
Сон и явь смешались в его сознании, помутненном болезненным вожделением. Его состояние походило на нервную лихорадку, которая истощала не столько тело, сколько душу.
Должно быть, Фрося – ниспосланное ему свыше спасение, думал он, проводя дни в полубреду. Вечерами его навещал Самойлович и делился новостями и городскими сплетнями.
– Говорят, Иду пригласил в свою балетную труппу сам Дягилев, – доверительно сообщил он Оленину. – Ей дали роль Зобеиды. Они ставят «Шехерезаду», чтобы повезти спектакль во Францию. Я слышал, во время репетиций Ида так вдохновляет участников, что мнимая оргия вот-вот разрешится настоящей. Одалиски и рабы чуть ли не совокупляются, подстегиваемые эротическими флюидами мадам Рубинштейн. Эта женщина – прожорлива, как языческая богиня Любви. Смотришь – и чувствуешь, как она заглатывает тебя с потрохами… а ты счастлив быть жертвой и содрогаешься в любовной агонии на ее дьявольском алтаре…
Самойлович хохотал, довольный произведенным впечатлением. Оленин же задыхался, молча кусал губы и отводил глаза. Боялся выдать свое отчаяние. Неужели Ида уедет в Париж? Бросит Петербург, светское общество, которое рукоплескало ей и охотно перемывало кости… будет блистать на парижской сцене…
«Я поеду за ней, – решился граф. – Поеду, чего бы мне это ни стоило! Черт с ними, с деньгами. Раздобуду где-нибудь. Опять заложу имение. Или сяду играть. Самойлович же выигрывает. Почему бы и мне не попытать счастья?»
В тот же вечер он застал Фросю в бельевой. Та усердно гладила платья хозяйки, когда в дверь заглянул Оленин. В каморке пахло углями и распаренной тканью.
– Ой, напугали, ваше сиятельство… – зарделась служанка.
– У меня к тебе дело. Нужно примерить пару вещей…
– Каких?
– Иди за мной, Ефросинья, – строго распорядился граф.
Горничная отставила в сторону утюг и послушно последовала за ним. Оленин привел ее в кабинет и указал на шаровары и тюрбан с пером.
– Вот наряд для домашнего спектакля. Мне нужно проверить, как сидит. По размеру ли сшили? Примерь-ка…