Вечер после разговора с Юханом она провела за чтением эдд, пытаясь понять, как можно поставить по ним балет. Она чувствовала, что предложение Юхана очень интересно, но конкретные идеи все не приходили в голову — по крайней мере до тех пор, пока ей не встретились описания Мирового Древа. Девять миров, полные разных волшебных существ, пронзает ствол Иггдрасиля. О́дин привязал себя к нему и, пронзенный копьем, девять дней провисел так, чтобы познать мировую мудрость — этот пример любил приводить Юхан, когда рассуждал о языческих обрядах. Кажется, это называлось “инициацией”. Сначала она сомневалась, но, дочитав “Прорицания Вёльвы” до двадцать восьмой строчки, поняла, что таких совпадений быть не может — утром спектакль с этим сюжетом уже приобрел в ее голове конкретные черты.
Если бы Бьорн находился сейчас где-нибудь поблизости, он бы ликовал. Еще бы — он всегда ссылался на психоанализ, когда доказывал Малин ее неправоту. Все его теории сводились, по сути, к единственному тезису: “Вся твоя богатая фантазия, девочка, происходит от недостатка ума”. Тогда как сам он, разумеется, великий художник, потому что каждая его идея — плод долгих раздумий и творческого поиска. Интересно только, почему это результаты его “творческого поиска” так похожи на те фантазии Малин, которые она иногда ему пересказывает?
Последний раз она перечитывала “Старшую Эдду”, когда в колледже готовилась к экзамену по ранней скандинавской литературе. Она тогда целые дни проводила у Юхана, который вел с нею длинные литературные беседы, а по вечерам усаживалась за кухонным столом, раскладывала книги под желтой лампой в плетеном абажуре и читала-перечитывала книжки, находя в них подтверждение или опровержение того, что говорил ее сосед. Нельзя сказать, чтобы Малин испытывала к старинным сказаниям большую любовь — ее раздражало то, что о них нельзя было отзываться иначе, как о “шедеврах”. Возможно, если бы ее не пичкали ими с детства, Малин смогла бы оценить саги по достоинству, но долгое время она воспринимала эпос как скуку, неизбежную в школьной программе. И только сейчас слова древних песен стали оживать и зазвучали внутри нее сами собой, как будто кто-то читал их нараспев тихим старческим голосом:
Они договорились встретиться у Карлаплана. Юхан, как и его соседка, предпочитал перемещаться по городу на велосипеде, и теперь оба катили по отчерченной белым дорожке вдоль бульвара, радовавшего глаз своей яркой зеленью. Малин не хотелось разговаривать — утренняя репетиция чуть снова не закончилась скандалом, потому что Бьорн, великий художник, принялся заново переделывать кусок из третьей части постановки, а они репетировали его уже целый месяц! Малин понимала, что дальше будет только хуже, а, значит, ее уход из студии — только вопрос времени.
Юхан обогнал ее метров на тридцать. Было видно, что он получает удовольствие от езды. Встречный ветер трепал его светлые волосы, он не сутулился над рулем, как гонщик, а держал спину прямо, почти вертикально, и крутил педали легко, словно бы между прочим. Малин не раз замечала, что, несмотря на явную приверженность соседа к долгому сидению над книгами, у него хорошая спортивная фигура. Интересно, как он поддерживает форму? Она никогда не спрашивала, занимается ли он спортом. Вот Юхан знает о ней все, ну, почти все, а она, похоже, не может сказать о нем ничего, кроме того, что ее сосед интересуется историей. Сама Малин в истории не сильна. Удобно, когда кто-то нянчится с тобой и ничего не требует взамен.
День был пасмурным, и темно-коричневая крыша музея казалась покрытой старинной черепицей, странно сочетавшейся с современным многоэтажным аквариумом под нею. Малин и Юхан прошли внутрь вместе с несколькими группами туристов. В музее сегодня было довольно людно, и, возможно, поэтому Малин не испытала того страха, от которого никак не могла избавиться накануне. Она шла, едва поспевая за своим спутником. Очутившись в музее, Юхан сразу направился в глубь огромного зала, к тому месту, о котором говорила девушка.