– Ношу, – говорит Аймомо.
– И где?
– Вот…
Аймомо под левую подмышку руку просунула. Сердце екнуло. Нет тумара на месте!
За край платья заглянула. Точно, нет тумара.
Вечером вчера наряжалась-прихорашивалась. Тумар на место, значит, привесить забыла…
Застыла Аймомо. Так и сидит, под левой подмышкой руку держит.
– Теперь видишь, дочка? Знает слепая Хаджар, да, хоть глаза не видят, а слепая Хаджар все знает! И то, что у людей внутри, видит, слепая Хаджар то, что у людей внутри, тоже ведает!
Снова Аймомо не знает, что сказать, в землю уставилась.
– Ладно, там вон дойра на гвозде висит, сходи принеси!
Принесла старухе Аймомо дойру, которая на стене висела.
Только слепая Хаджар не дойру взяла, а руку Аймомо. Пульс пощупала. Три-четыре заклинания произнесла.
После этого дойру взяла, поудобнее устроилась. Большой палец в петлю продела. На пальцы поплевала. Дойру потряхивает, приговаривает:
– Хай, святые, хай, старцы, хай, праотцы! Сердцу не откроете – путь откройте, путь не откроете – суть откройте! С юга, с востока – какая дорога?.. Не идет, дочка, ворожба на тебя, что за горе – чуть позже скажу!.. – Колечками дойры позвякивает, приговаривает: – А-ууф!.. Не идет ворожба, что ж такое, а? Никак! Ты, дочка… На меня не обижайся, на тебе в том вина, только на тебе. Такая уж судьба у тебя, дочка!..
Аймомо кивнула. Деньги, для ворожеи приготовленные, оставила.
Молча во двор вышла. Молча к мужу на лошадь подсела.
По дороге поясницу мужа обхватила и давай реветь. Лицо в мужнину спину уткнула, всхлипывает.
Смекнул Каплон, в чем дело. Лошадь придержал.
– Э-э, бабка, что тут расплакалась? Что, слепая эта в душу, что ли, тебе залезла? Что она вообще знать может? Гадалке не доверяйся, на воду не опирайся!
Один вопрос в этом мире для Аймомо вопросом жизни и смерти стал. Задавал ей его только один человек, да и не словами, а взглядом только.
«Что делать-то, бабка, будем?»
И ответ на вопрос этот только один человек дать должен – она сама.
– К старцу Суфи Аллаяру на поклонение сходить бы… Кто знает, может, поможет.
Сел Каплон на лошадь, сзади жену посадил. Впереди жирного барана погнал. В Вахшимор едут.
Мазар Суфи Аллаяра в зарослях миндальника утопает. На мазаре барана зарезали, кровь пустили.
Кто такой был этот Аллаяр?
Родом был он из-под Самарканда, из каттакурганского кишлака Минглар. В шестнадцатом-семнадцатом веках жил. В духовной школе учился, потом в бухарской медресе Джуйбар у шейхов учился. Газели писал. Собрания стихов составил: «Цели просветленных», «Путь богобоязненных», «Твердость слабых».
В шестьдесят лет вместе с тремя преданными учениками покинул Самарканд. Куда отправился, никому не сказывал. Пропал в ночной тьме.
Для чего место насиженное покинул, семью-детей оставил? Для чего место, куда отправился, скрыл?
В поэме «Твердость слабых» так он пишет:
Кем был тогда Аллаяр? Святым? Лекарем? Ишаном?
Вельможей был, сорок жен имел.
Мытарем, сборщиком податей служил. Бедноту притеснял. Кровь с камчи его капала!
Объезжал, сказывают, как-то Аллаяр город. Ехал-ехал, мост проехал.
Глянул в воду, а она красная-красная от крови.
Подивился Аллаяр. Спросил о том учеников своих.
Разузнайте, мол, что такое.
Заглянули ученики под мост. А там женщина сидит… Когда увидела издали Аллаяра, от страха под мост залезла. И схоронилась там.
Женщина та на сносях была. А как прямо над головой ее конь Аллаяра проскакал, протопал-процокал, так и выкидыш у нее случился.
Окрасилась вода кровью.
Рассказали о том ученики Аллаяру.
Был Аллаяр все-таки поэтом, и изрядно его рассказ этот поразил и страдать заставил.
«О горе мне! – воскликнул. – Что я за человек!»
Аллаяр после этого от мира отрекся, странником стал.
Бродил-бродил, в Каратикан[58] пришел. Из Каратика-на в Кубадиян отправился[59].
Еще прошел, в Вахшимор пришел, там и осел.
Чтобы грехи с себя смыть, стал молиться да поститься. И жителям местным всем, чем мог, помогать.
Увидел, сказывают, Аллаяр, что воды в Вахшиморе совсем нет.
59
Кубадиян – кишлак, ныне административный центр Кубадиянского района Хатлонской области Таджикистана.