Имеется один такой львовский художник, зовут его Влодко Костырко[69]. Сам он сухощавый, черноволосый, спокойный. Громко не говорит. Играется классикой, символами и реальностью, у него полно символических жестов, знаков, цитат и отражений. Если спросить его о тождественности, он ответит, что, прежде всего, это тождественность львовская. Костырко о львовской советскости пишет так:
"Состояние тротуара и серость советской грязи на нем вернула меня к действительности. Советская действительность мне не нравилась, она не соответствовала моему Львову. Мой дед родился во Львове во времена галицкой автономии (то есть, при Австрии), и он тоже не любил советскости; мой отец родился во Львове при Польше — и тоже не любил советскости. Я родился во Львове во времена советской Украины — и тоже не любил советскости. Ничто советское мне не нравилось. Советскость была эстетически непривлекательным этическим злом, рабоче-крестьянским доктринерством, которое довело Львов до катастрофы. Из города изгнали большую часть жителей — только лишь по причине их национальности. Система выстраивала порядок, основываясь на злой стороне сущности человека. Городская культура стала совершенно деклассированной, межлюдские отношения заключались теперь в полном отключении этической личности. […].
Шатаясь по Львову, я глядел на фасады домов, видел на них следы пуль, такого рода свидетельств было без счета, и я представлял себе последнюю битву моего города. Я был горд окнами львовских домов, потому что они вызывали страх, представляли собой опасность, это из них спадала кара на тех, кто желал лишить львовян их священного права на человеческое счастье[70]. Я любил слушать своего деда, его язык несоветских львовян. Я любил наблюдать за ними, а они сильно выделялись среди советской серости, потому у них не было ни малейшего шанса на выживание. Их индивидуальность, их анцуги[71], шляпы, котелки, шляпки и перчатки создали мой стереотип львовянина".
Ну да, Львов помнил лучшие времена. Не то, чтобы прямо сразу Жечьпосполиту, хотя и ее немного тоже, но прежде всего — времена Габсбургов.
В то время, когда Советский Союз уже умирал, во Львов прибыл паренек с самого конца света, с самой белорусской границы. Толстощекий, с соломенного цвета волосами, красивый селянско-славянской красотой, из деревни Задовже на позабытом всеми, забитом досками и лохматом Полесье. В этом Задовже даже трех сотен человек не проживало. Звали парня Василь Расевич[72], и как впоследствии рассказывал мне: "я никогда не любил всей этой восточноевропейской цивилизации: музыки, фольклора, хаотичной истории". С детства, как сам говорил, он разыскивал на Полесье "следы западной цивилизации", что должно было быть, что ни говори, чем-то вроде вызова, а когда попал во Львов, то понял, что именно здесь желает жить.
И, как утверждает Костырко, который знал Расевича тех времен, он "ходил по пивным и рассказывал о Галичине". Рассказывал о прекрасном мире имперско-королевской монархии, столь сильно, курва, отличающемся от этой едва освещенного болота за окном, раздавленного Советами и дорезаемого постсоветской действительностью.
И так вот по-славянски толстощекий парень с Полесья с соломенного цвета волосами пробудил в галичанах галицкий дух.
— Люди были разочарованы Украиной, они искали альтернативы, компенсации, — говорит Костырко. Сам он не замкнулся в окостеневшем, душном мирке старых львовских воспоминаний и мифов. Рисуя, он тасует Львов, Украину, Европу, эпоху Габсбургов так, как сам их видит; там была и культура, и поп-культура. Он рисовал мандилион[73] Вероники с лицом Франца-Иосифа и персонификацию Галичины, кормящей грудью льва — символ города. Написал он и "золотую Галичину": юную женщину, сидящую в величественной позе на троне, в золотом панцире, пурпурно-синих одеяниях с то ли нимбом, то ли короной из солнечных лучей. Одной ладонью она поддерживает меч, другой — раскрытую книгу. Диадему у нее на голове венчает звезда. За троном стоит лев.
Независимо от того, рисовал все это Костырко с иронией или нет; если по причине некоего удивительного (и крайне опасного) выворота истории когда-нибудь родится некая независимая Галичина, то вся символическая основа для нее уже готова.
Костырко вместе со знакомыми учредил "галицийскую" пивную Pid Sinoju Flaškoju (Под Синей Бутылкой)[74]. Это название записывалось не кириллицей, а латинским шрифтом с чехословацкими диакритическими знаками, которая перемещает украинский язык ближе к центральной, а не к восточной Европе. Да и сам Костырко на своих картинах использует латинский шрифт. Латинским шрифтом пользуется он и в Фейсбуке, утверждая, что это по причине "цивилизационно-эстетических причин". Эстетика — это одно, но для Костырко важно подчеркнуть, что до 1939 года его Львов принадлежал западной цивилизации, а не восточной. Во всяком случае, Pid Sinoju Flaškoju была пивной галицийской, "галичанской". Журналисты назвали ее "австро-венгерским посольством". "Послом", — смеется Костырко, — должен был стать Расевич, который как раз тогда находился за границей, и ничего об этом не знал.
70
Можно подумать, что это именно львовяне в 1941 году защищали дома от "бандитов-красноармейцев".
71
ancug (так у автора) — классический костюм; странно то, что Нэт определяет язык как "силезский"; где Силезия, а где Галиция. А взялось, скорее всего, от немецкого Anzug = одежда, костюм (мужской), форма, обмундирование (но вот aus dem Anzug stossen приблизительно соответствует "дать прикурить", "набить морду", "помять костюмчик" гы-гы).
72
http://www.lvivcenter.org/uk/staff/161-vasyl-rasevych/ или https://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87
73
Мандилион (от греч. "шерстяной плащ, плат, убрус") — еще одно название Спаса Нерукотворного. См., например, http://www.worldsculture.ru/evropeieskoe-srednevekove/mandilion-%E2%80%93-chto-eto.html или http://www.pravoslavie.ru/69968.html Плат Вероники — (
74
Поскольку это было, скорее, виртуальное предприятие (и очень скоро товарную марку выкупил владелец гостиницы "Жорж") я и не смог найти никаких сведений в "реальном" путеводителе по пивным Львова, когда искал информацию при переводе книги Щерека "Вот придет Мордор…".