[79] свои пальцы, они отказались. Сказали, не подойдут. Не годятся уже мои руки ни на что! Слава богу, грузчику кисти и не нужны. Спина есть, тащи, горбатый! Но таскать мне нечего, и в желудке у меня плескалось одно кислое вино да пара булок, и сидел я в метро… монреальском метро, где прыгал возле людей умирающий от тоски и отчаяния Иисус. Иисус из Монреаля. И я чувствовал себя таким же, как он. У меня были мои глаза… руки… ноги… Я готов был дать их людям, но они не слышали меня и не хотели видеть меня. Я слился с кирпичами, по мне струилась вода, текущая по стенам метро Монреаля… базальтовая чаша горы Монрояль, на которой вырыт город. Чаша, полная воды. Она радиоактивная! Это слезы обобранных индейцев… яд слюны иммигрантов… Горечь поражений, которые мы терпим тут тысячи лет. Кто мы? Люди! Первых обитателей здешних мест прогнали на юг племена, шедшие из Евразии… Гуронов и ирокезов вырезали французы. Тех покорили англичане. Тех разгромили американцы. Бастующих квебекцев расстреляли британцы. Ничего! Все отыгрались на иммигрантах. А те – на местных. Все, кто живет в Квебеке, – потомки проигравших. Мы потерпели крушение! Поэтому мы здесь… Конкретно я – в Farmaetudes. Увидел их объявление в вагоне метро. Бегущая электронная строка. «Примите участие в наших фармакологических исследованиях». Цена: от 500 до 5 тысяч долларов. Я подпрыгнул даже! Говорили, что это достаточно опасно, но жизнь в Канаде учит существованию взаймы. Когда-нибудь… позже… расплата – это всегда что-то потом. Ненастоящее! Мираж… Итак, я поднимаю задницу и, сбив по дороге в метро парочку китайцев – маленькая месть за их вечное неуважение к другим пассажирам… громкие, невоспитанные, грубые… словно специально над Конфуцием своим издеваются! – срочно еду в клинику. Пока вино не выветрилось! Быстрее! Там меня принимают тепло, несмотря на легкий запашок… так, все понятно… Предлагают разные варианты исследований. Скажем, от Альцгеймера лекарство проверяют три дня. Все это время вы находитесь в клинике, вам вводят внутривенно препарат… берут пробы крови… не волнуйтесь! Все под контролем! Все проверяется! Препарат будет чистым, больных станут лечить благодаря вам лучшим лекарством. А что насчет меня? Ну… Хихикают, заверяют, убеждают. Другой вариант – что-то от Паркинсона. Лучше всего – вакцина от волос в заднице. Но за нее и платят всего пятьсот долларов. Но во всех случаях нужно провести некоторое время в клинике. Что я на это скажу? Нет! Деньги нужны сейчас, сию минуту просто! В приемной жмутся, выдают, наконец, тайну… Отправляют в кабинет «дальше по коридору». Я так и знал, что у них тут все с сюрпризом. Уж чересчур гладенько все было, слишком… обыденно. Явно черви копошились под стерильными поверхностями клиники. Так и есть! На самом деле компания занята легальным, конечно, но непонятым обществом бизнесом. Понимаю ли я, о чем речь? О чем речь! Конечно, понимаю. Я сам – непонятый гений. Так что я по адресу. Мы нашли друг друга. Но что конкретно они имеют в виду? Ну… трансплантацияорганов. Улыбчивый индус в кабинете так и произносит. Как в рекламе лекарств, когда в конце нужно скороговоркой произнести, что от этихкапельотнасморокаможетвывалитсяматка или клиничекиеиспытанияобезвредноститаблеточкинеподтверждены. Такая, понимаешь… трансплантацияорганов. Удивляюсь. Обычно же… Да-да. Мотоциклисты на дорогах – радость для трансплантологов. Но аварии, увы, случаются реже, чем хотелось бы. А органы нужны часто. Вот он, Наджраб, выпускник университета МакГилл, сразу понял, что я человек конкретный, деловой. Как насчет почек или печени? Задумываюсь. Объясняюсь. Я сразу вижу, что и Наджраб – человек конкретный. Скажу прямо поэтому. Случается мне пить. Поэтому печень, да и почки, ни к чертям. Но есть два безусловно работающих органа… два сокровища. Член и сердце. Член – поднимаю руку, останавливая приступ радости – он знает, что за сокровище предлагаю, меня же осмотрели сначала тут – предложить не могу. А вот сердце… Индус, подумав, соглашается. Операцию делают тут же. Я полулежу в кресле. От наркоза отказался. Чтобы еще чего не вырезали! Глубоко дышу в маску… кислород… витамины… легкая боль, но не острая… Вроде издалека… Спустя пару часов вылетаю, счастливый, на улицу Жана Талона. Все как прежде, даже идти и дышать легче. Еще бы! Столько места во мне это сердце занимало. Мерзкий, липкий комок в черных кровяных сосудах… с трубочками… скользкий. Мерзко выглядит сердце! Хорошо, что я от него избавился! Оглядываюсь. Рынок еще не закрыт. Вот удача! Тащу домой целую корзину продуктов, всячины всякой… бесполезной, конечно, но ведь так приятно на столе увидеть креветки… зелень… яйца деревенские… творог… сметану. Все настоящее. Не пластик! И плевать, что дети не едят ни черта, кроме макарон. Уж как мы их упрашиваем… Нет, и все! Ни в какую! Такой период… И вина кувшин, настоящего. И яблочки, и дюжина селедок, и аист, вышагивающий по полю моей Сооткин. Из твоих природных сосудов я попью сегодня вина и молока, вина и меда. Я сегодня, дорогая, продал сердце. Ни минуты не было больно! Оно давно не нужно мне, я убил в себе сердце, романтика… Я – писатель. Я сотворил этот мир, я его владелец и единственный повелитель. Я в нем все. И мне ничего и никого не жаль. Грудь моя холодна и пуста. Оттуда вылетает звездная пыль. Скоро она соберется в планету, закружит вокруг нас, а мы останемся Луной и Землей. Но это позже, позже… Сейчас давай взглянем в небо. Сердце мое, должно быть, уже стучит в чьей-то груди. Тут-тук. Тик-так. Тик-так. Тик-трак. Да вставай же! А, что? Будильник! Который час? Шесть утра. Пора на погрузки.