Театр. Том 1

Валерий.

Дозволь мне, государь…

Тулл.

Не нужно лишних слов.
Все то, что ты сказал, одобрить я готов.
Речей твоих ничьи мольбы не заглушили,
И доводы твои остались в прежней силе:
Да, преступление, столь мерзостное нам,
Есть вызов и самой природе и богам.
Внезапный, искренний порыв негодованья
Для дела страшного — плохое оправданье.
Убийцу никакой не охранит закон,
И казни, по суду, заслуживает он.
Но если пристальней вглядеться, кто виновный,
Придется нам признать: чудовищный, греховный
Поступок той рукой безумно совершен,
Что сделала меня владыкой двух племен.
Двойной венец на мне: альбанцы — слуги Рима!
Все это за него встает необоримо.
Он утвердил меня в господстве, он один:
Я был бы подданным, где дважды властелин.
Есть много верных слуг, но в миги роковые
Дарят они царям лишь помыслы благие.
Не всем дано свершать высокие дела,
В которых бы страна опору обрела.
Искусство славное крепить основы трона
Немногим небеса даруют благосклонно.
Те, кто царей оплот в решительные дни, —
Закону общему подвластны ли они?
Сокроем, римляне, высокой ради цели
То, что впервые мы при Ромуле узрели.^{70}
Тому, кто спас тебя, простишь ты, славный Рим,
Первостроителем свершенное твоим.
Живи, герой, живи! Ты заслужил прощенье.
В лучах твоих побед бледнеет преступленье.
Причины доблестной последствие, оно
Священной ревностью твоей порождено.
Живи, но другом будь Валерию. Вы оба
Должны забыть, что вас разъединяла злоба.
Любви он верен был иль долгу своему,
Но чувства горького ты не питай к нему.
Сабина! И в самой безмерности страданья
Пускай твой сильный дух не сломят испытанья:
Не лей напрасных слез, и подлинной сестрой
Ты будешь воинам, оплаканным тобой.
Мы жертвы принесем богам, чуть ночь промчится.
Жрецы же, чтобы гнев небес успел смягчиться,
Очистить от греха Горация должны,
Пока на алтарях огни не зажжены.
В священном деле им отец его поможет.
Он душу дочери умилостивить может.
Мне жаль ее. Пускай свершится в этот час
Все то, к чему она, влюбленная, влеклась.
И если властная одна и та же сила
В один и тот же день любовников сгубила,
Да примет их тела в один и тот же день
Могильного холма торжественная сень.

РАЗБОР «ГОРАЦИЯ» [14] {71}

Довольно широко распространено мнение, что эта пьеса могла бы считаться прекраснейшим из моих произведений, если бы последние ее действия оказались под стать первым. Все в один голос утверждают, что смерть Камиллы портит конец трагедии, и я совершенно с этим согласен, но не уверен, все ли понимают, почему она его портит. Обычно это объясняют тем, что убийство совершается не за сценой; но если так, то вина тут актрисы, а не моя: когда Камилла видит, что брат хватается за меч, страх, столь естественный в женщине, обращает ее в бегство, и удар настигает жертву уже за кулисами, что я и оговорил в настоящем издании. Кроме того, если даже существует правило, запрещающее проливать кровь на сцене, оно восходит не ко временам Аристотеля, который учит,^{72} что сильно взволновать зрителя можно, лишь показав ему большие несчастья, раны и смерть. Гораций не советует изображать слишком уж противоестественные злодейства,^{73} вроде убийства Медеей родных детей, но я не считаю, что он возводит свой совет в непреложный закон, не позволяющий показывать смерть, и что гнев человека, страстно любящего отчизну, — гнев, который вызвала в нем сестра, в его присутствии предающая родину самым страшным проклятиям, — может быть приравнен к жестокости матери, подобной Медее. Сенека, наперекор Горацию, живописует злодеяния последней,^{74} а у Софокла Аякс,^{75} совершая самоубийство, не прячется от зрителя. Во втором из моих Рассуждений^{76} я говорю о необходимости смягчать обстоятельства смерти Клитемнестры, но требование это неприменимо к случаю с Камиллой. Даже если бы, увидев, как брат обнажает клинок, она от отчаяния сама бросилась на меч,^{77} Гораций, подняв оружие на сестру, все равно остался бы преступником: на сцене в эту минуту нет третьего персонажа, которого он может поразить вместо Камиллы, как поразил Орест Эгиста. К тому же описанное мною историческое событие слишком хорошо известно, чтобы автор посмел умолчать о нависшей над Горацием угрозе смертной казни за убийство сестры, да и защитительная речь отца, добивающегося помилования для сына, потеряла бы всякий смысл, если бы сын остался невиновным. Как бы там ни было, надо еще подумать, единственной ли причиной, способной обречь представление на провал, является картина убийства, оскорбляющая взоры публики, и нет ли в пьесе других отклонений от правил.

14

Перевод Ю. Корнеева.