Корнель.
SENECA
LIB. I. DE CLEMENTIA, CAP. IX
Divus Augustus mitis fuit princeps, si quis illum a principatu suo aestimare incipiat: in communi quidem republica, duodevicesimum egressus annum, jam pugiones in sinu amicorum absconderat, jam insidiis M. Antonii consulis latus petierat, jam fuerat collega proscriptionis; sed quum annum quadragesimum transisset et in Gallia moraretur, delatum est ad eam indicium L. Cinnam, stolidi ingenii virum insidias ei struere. Dictum est et ubi, et quando, et quemadmodutrf aggredi vellet. Unus ex consciis deferebat; constituit se ab eo vindicare. Consilium amicorum advocari jussit.
Nox illi inquieta erat, quum cogitaret adolescentem nobilem, hoc detracto integrum, Cn. Pompeii nepotem damnandum. Jam unum hominem occidere poterat, quum M. Antonio proscriptionis edictum inter coenam dictaret. Gemens subinde voces emittebat varias et inter se contrarias: «Quid ergot ego percussorem meum securum ambulare patiar, me sollicito? Ergo non dabit poenas, qui tot civilibus bellis frustra petitum caput, tot navalibus, tot pedestribus praeliis incolume, postquam terra marique pax parta est, non occidere constituit, sed immolare?» (Nam sacrificantem placuerat adoriri.) Rursus silentio interposito, majore multo voce sibi quam Cinnae irascebatur: «Quid vivis, si perire te tam multorum interest? Quis finis erit suppliciorum? quis sanguinis? Ego sum nobilibus adolescentulis expositum caput, in quod mucrones acuant. Non est tanti vita, si, ut ego non peream, tam multa perdenda sunt». Interpellavit tandem illum Livia uxor: «Et admittis, inquit, muliebre consilium? Fac quod medici solent; ubi usitata remedia non procedunt, tentant contraria. Severitate nihil adhuc profecisti. Salvidienum Lepidus secutus est, Lepidum Muraena, Muraenam Caepio, Caepionem Aegnatius, ut alios taceam quos tantum ausos pudet: nunc tenta quomodo tibi cedat clementia. Ignosce L. Cinnae; deprehensus est; jam nocere tibi non potest, prodesse famae tuae potest».
Gavisus sibi quod advocatum invenerat, uxori quidem gratias egit: renuntiari autem extemplo amicis quos in consilium rogaverat imperavit, et Cinnam unum ad se accersit dimissisque omnibus ex cubiculo, quum alteram poni Cinnae cathedram jussisset, «Hoc, inquit, primum, a te peto ne me loquentem interpelles, ne medio sermone meo proclames; dabitur tibi loquendi liberum tempus. Ego te, Cinna, quum in hostium castris invenissem, non tantum, factum mihi inimicum, sed natum servavi, patrimonium tibi omne concessi; hodie tam felix es et tam dives, ut victo victores invideant: sacerdotium tibi petenti, praeteritis compluribus quorum parentes mecum militaverant, dedi. Quum sic de te meruerim, occidere me constituisti!»
Quum ad hanc vocem exclamasset Cinna, procul hanc ab se abesse dementiam: «Non praestas, inquit, fidem Cinna; convenerat ne interloquereris. Occidere, inquam, me paras». Adjecit locum, socios, diem, ordinem insidiarium, cui commissum esset ferrum. Et quum defixum videret, nec ex conventione jam, sed ex conscientia tacentem: «Quo, inquit, hoc animo facis? Ut ipse sis princeps? Male, mehercule, cum republica agitur, si tibi ad imperandum nihil praeter me obstat. Domum tuam tueri non potes; nuper libertini hominis gratia in privato judicio superatus es. Adeo nihil facilius putas quam contra Caesarem advocare. Cedo, si spes tuas solus impedio. Paulusne te et Fabius Maximus et Cossi et Servilii ferent, tantumque agmen nobilium, non inania nomina praeferentium, sed eorum qui imaginibus suis decori sunt?» Ne totam ejus orationem repetendo magnam partem voluminis occupem, diutius enim quam duabus horis locutum esse constat, quum hanc poenam qua sola erat contentus futurus, extenderet. «Vitam tibi, inquit, Cinna, iterum do, prius hosti, nunc insidiatori ac parricidae. Ex hodierno die inter nos amicitia incipiat. Contendamus, utrum ego meliore fide vitam tibi dederim, an tu debeas». Post haec detulit ultro consulatum, questus quod non auderet petere, amicissimum, fidelissimumque habuit, haeres solus fuit illi, nullis amplius insidiis ab ullo petitus est[18].
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ОКТАВИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ
римский император
ЛИВИЯ{87}
императрица
ЦИННА
сын дочери Помпея, глава заговора против Августа
МАКСИМ
один из главарей заговора
ЭМИЛИЯ
дочь К. Торания, воспитателя Августа, казненного им во время триумвирата{88}
ФУЛЬВИЯ
наперсница Эмилии
ПОЛИКЛЕТ
вольноотпущенник Августа
ЭВАНДР
вольноотпущенник Цинны
ЭВФОРБ
вольноотпущенник Максима
ПРИДВОРНЫЕ, СТРАЖА
Действие происходит в Риме.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Эмилия одна.
Эмилия.
Божественный Август был милосердным государем, если, конечно, судить о его поступках лишь со времени прихода к власти: когда республикой управляло несколько человек, он, хотя ему тогда едва исполнилось восемнадцать, уже обагрил кинжал в крови друзей, строил ковы против консула М. Антония{138} и злоумышлял на его жизнь, а также участвовал в проскрипциях.{139} Но вот когда Августу минуло сорок, он, находясь в Галлии, узнал, что Л. Цинна, человек недалекого ума, составил против него заговор. Августу донесли, где, когда и каким образом его собираются убить: один из заговорщиков оказался предателем. Август решил покончить с мятежником и собрал на совет друзей.
Ночь перед этим выдалась у него тревожная. Он думал о том, что ему предстоит осудить на смерть юношу знатного происхождения, ни в чем худом до тех пор почти не замеченного и к тому же внука Гн. Помпея.{140} В свое время он продиктовал проскрипционный эдикт за ужином с М. Антонием, но сейчас не решался отнять жизнь даже у одного человека. Он тяжело вздыхал, у него вырывались бессвязные и противоречивые слова. «Как! — говорил он. — Я терзаюсь, а мой убийца останется свободен и безнаказан? Ужели избегнет кары тот, кто заносит меч над моей головой, столько раз пощаженной гражданской войной и уцелевшей в стольких морских и сухопутных битвах, тот, кто теперь, когда я умиротворил и сушу и моря, собирается не просто убить меня, а принести в жертву?» (Заговорщики намеревались осуществить свой замысел во время жертвоприношения.) Затем он смолк, после чего опять возвысил голос, еще сильнее негодуя не столько на Цинну, сколько на самого себя: «Зачем ты живешь, если стольким желанна твоя смерть? Когда же прекратятся казни? Когда перестанет литься кровь? Я стал мишенью для всей знатной молодежи, точащей на меня свои кинжалы. Стоит ли жить, когда нужно губить многих, чтобы не погибнуть самому?» Наконец Ливия, его супруга, прервала мужа: «Хочешь послушать совет женщины? Поступи как врачи: когда не помогает обычное средство, они прибегают к противоположному. Суровостью ты ничего не добился: за Сальвидиеном пришел Лепид, за Лепидом — Мурена, за Муреной — Цепион, за Цепионом — Эгнатий,{141} не говоря уже об остальных, стыдящихся теперь своей дерзости. Прибегни наконец к противоположному средству — милосердию. Прости Цинну: намерения его раскрыты, он не в силах тебе повредить, зато может умножить твою славу».
Обрадованный тем, что нашел в жене единомышленницу, Август поблагодарил ее, немедля отпустил прибывших на совет друзей, велел позвать Цинну, распорядился принести для него второе кресло и, отослав посторонних из своего покоя, начал: «Первое, о чем я тебя попрошу, — не перебивать меня и не позволять себе никаких возгласов во время моей речи; ты получишь возможность говорить после нее. Я встретил тебя, Цинна, в стане моих врагов: ты не просто присоединился к ним, но был моим недругом в силу своего рождения.{142} Я сохранил тебе жизнь и вернул отчее наследие. Сегодня ты так счастлив, так богат, что победители завидуют тебе, побежденному. Ты стал домогаться жреческого звания, и, в обход многих соперников, чьи отцы были моими соратниками, я дал тебе его. И вот, после всех моих благодеяний, ты задумал меня убить!»
При этих словах Цинна воскликнул, что такая безумная мысль ему и в голову не приходила. «Ты плохо держишь слово, — остановил его Август. — Мы же уговорились, что ты не будешь перебивать меня. Повторяю, ты задумал меня убить». Тут он изложил замысел заговорщиков, назвал место, день, имена соучастников и того из них, кто нанесет удар. Затем, видя, что Цинна потупился и молчит не столько из уважения к их уговору, сколько подавленный тяжестью улик, он спросил: «Какую цель ты преследуешь? Самому стать принцепсом?{143} Клянусь Геркулесом, плохи дела нашего государства, если я — единственная преграда между тобой и властью! Ты и свой-то дом не умеешь защищать: на днях какой-то вольноотпущенник выиграл у тебя тяжбу в суде. И ты не придумал себе занятия полегче, нежели бороться с Цезарем? Что ж, борись, если я один — помеха на твоем пути. Но согласятся ли на твое возвышение Павлы, Фабии Максимы, Коссы, Сервилии и еще целая толпа нобилей — да не таких, которые лишь кичатся пустыми титулами, а таких, которые по заслугам чтят статуи предков?» Не будем воспроизводить речь Августа целиком: она заполнила бы собой почти все наше сочинение, ибо достоверно известно, что он говорил более двух часов, дабы затянуть эту пытку — единственную, которую уготовил виновнику. «Цинна, — заключил он, — я вторично дарую тебе жизнь: в первый раз я подарил ее врагу; теперь дарю изменнику и отцеубийце. Пусть же с сегодняшнего дня начнется наша дружба. Посмотрим, кто из нас великодушней — я, даровавший тебе жизнь, или ты, кому предстоит расплатиться за нее». После этого он предложил Цинне консулат, упрекнув его за то, что тот сам не отважился выставить свою кандидатуру. У Августа не было с тех пор друга вернее, чем Цинна, назначивший его своим единственным наследником, и больше никто не устраивал заговоров против него.