Алькандр.
Придаман.
Алькандр.
Придаман.
РАЗБОР «ИЛЛЮЗИИ»
Я скажу об этой пьесе немногое: это причудливая любовная история, в которой столько неправильностей, что не стоит труда ее разбирать, хотя новизна подобного каприза принесла ей успех, вполне достаточный для того, чтобы я не сожалел о потраченном на нее времени. Действие первое всего лишь пролог; три последующих составляют пьесу, которую я не знаю как назвать: исход ее трагичен — Адраст убит, а Клиндор подвергается смертельной опасности, — но слог и действующие лица всецело принадлежат комедии. Есть среди них даже персонаж, который существует только в воображении и чей оригинал нельзя встретить среди людей: он нарочно придуман, чтобы вызывать смех. Это вояка, который вполне последовательно проявляет свой хвастливый характер, позволяя мне думать, что мало найдется подобных ему, столь удачно справившихся со своей ролью, на каком бы языке она ни была написана.
Действие здесь не завершено: в конце четвертого действия неизвестно, что станет с главными действующими лицами, и они скорее бегут от опасности, чем побеждают ее. Единство места выдержано в достаточной мере, но время не укладывается в один день. Действие пятое — трагедия, однако слишком короткая, чтобы обладать истинным величием, которого требует Аристотель. Это я и пытался объяснить. Клиндор и Изабелла, став актерами, о чем еще неизвестно, представляют на сцене историю, имеющую отношение к их собственной и как бы являющуюся ее продолжением. Кое-кто приписал подобное совпадение отсутствию изобретательности, но это только художественный прием — чтобы с помощью мнимой смерти вернее ввести в заблуждение отца Клиндора, который видит происходящее, и чтобы сделать переход от горя к радости более неожиданным и приятным.
Все это, вместе взятое, составляет комедию, действие которой длится столько же, сколько и само представление, но вряд ли сама пьеса может служить образцом. Капризы подобного рода удаются только раз, и если оригинал был прекрасен, то копия ничего не стоит. Слог, видимо, вполне соответствует предмету, кроме случая с Лизой в шестом явлении действия третьего, когда она кажется несколько выше своего положения служанки.
Следующие два стиха из Горация{29} послужат ей оправданием, так же как и отцу Лжеца, когда он гневается на своего сына в действии пятом:
Я не стану больше распространяться по поводу этой поэмы, как бы она ни была неправильна, все же в ней есть определенные достоинства, если она преодолела разрушительное действие времени и появляется еще на нашей сцене, хотя прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как она увидела свет; за столь длительный срок многое оказалось погребенным под слоем праха, несмотря на то, что имело, казалось бы, больше прав, чем она, претендовать на такое долгое и удачное существование.
СИД
Перевод Ю. Корнеева
ГОСПОЖЕ ГЕРЦОГИНЕ Д’ЭГИЙОН{31}
Ваша светлость!
Я преподношу Вам живой портрет героя, коего легко узнать по венчающим его лаврам. Жизнь его была непрерывной чредой побед; даже по смерти, когда тело его везли перед войском, он выигрывал битвы; а имя его и сейчас, шесть столетий спустя, с новым блеском сияет во Франции. У него нет оснований раскаиваться в том, что он покинул родину и заговорил на чужом языке: ему оказан у нас в высшей степени радушный прием. Успех его превзошел самые честолюбивые мои мечтания и поначалу даже смутил меня, но смущение мое рассеялось, едва я увидел, с каким удовлетворением взираете Вы на моего героя. Тогда-то я и осмелился поверить, что он оправдает мои сбывшиеся ныне надежды: после похвал, коими Вы почтили его, ему уже нельзя было отказать во всеобщем одобрении. В самом деле, можно ли сомневаться в достоинствах того, что имело счастье понравиться Вашей светлости, коль скоро суждение Ваше — вернейшая порука этих достоинств? Щедро выказывая заслуженное уважение подлинным созданиям искусства, Вы никогда не даете ослепить Вас подделками под него. Но великодушие Ваше не ограничивается бесплодными похвалами тем сочинениям, что пришлись Вам по сердцу; Вы распространяете его на тех, кем созданы эти сочинения, и не отказываетесь употребить к их пользе то большое влияние, кое снискали своей знатностью и добродетелями. Я сам испытал на себе столь благодетельные последствия Вашего представительства, что не могу умолчать о них и признателен Вам за себя не меньше, чем за «Сида». Признательность эта составляет предмет моей гордости, ибо я не могу во всеуслышание объявить, сколь я обязан Вам, и не сказать при этом, какую честь Вы оказали мне, соблаговолив сделать меня своим должником. Вот почему, Ваша светлость, я желаю долголетия этому удачливому детищу моего пера не затем, чтобы грядущие века узнали мое имя, а единственно для того, чтобы оставить нетленное подтверждение моего Вам долга и уведомить потомков, которые прочтут эти строки, что я всю жизнь был смиреннейшим, покорнейшим и признательнейшим слугой Вашей светлости.