Поскольку это «спасайся кто вошь, дамы» относилось ко мне, я сделала несколько движений рукой в сторону, чтобы создать впечатление, что я была не одна. Этот мрачный Маркиз был очень добрым человеком. Страдая от блефарита, он тонировал глаза на целый сантиметр от ресниц, что (хотя он добросовестно изображал злодеев и предателей) придавало ему открытый и исполненный безмерной невинности вид гиньоля лионского[19].
— Шампанского! — Воскликнул один персонаж.
— Нет, — сказала юная кокетка, появляясь между попугаями, — никакого шампанского, несите кипрского, токайского, только так!
Радостно размахивая бокалом, она выплеснула его содержимое (а это была вода) в лицо Маркизу, который продолжал любезничать, приводя себя в порядок.
Мы попытались петь:
(Вы заметили? В труппах, у которых нет и гроша за душой, на сцене всегда говорят о бриллиантах и золотых приисках). А поскольку мы пели без аккомпанемента, каждый из нас выбирал тональность, которая ему казалась наиболее подходящей. И это хоровое исполнение стало причиной наших будущих спевок.
Невысокий мужчина, в лакейской одежде, прикладывая невероятные усилия, принёс очень дородную молодую премьершу, находящуюся в обмороке, и положил её на канапе Луи-Филиппа, стоявшее там уже с полвека.
— Несколько глотков этого платка на этот флакон, — сказал он, — и она придёт в себя (инверсия + созвучные во фр.яз. капель/глотков. — Прим. перев.).
Флаконом был маленький пенал. И она, тем не менее, пришла в себя.
В следующем акте Графиня прибыла на своих ногах, идя в портшезе, у которого не было сиденья, а фисгармония, на которой я играла мессу, сдохла от моих педалирований.
Когда ставили сцену, действие которой происходило в Сальпетриер[20], декорации стали изображать Монблан за маленькой балюстрадой.
Перед этим Монбланом нас было пять заключённых, пять узниц в платьях, не имевших ничего общего с человеческими формами. Мы, без иголок и ниток, делали вид, что шьём салфетки, на которых уже были красным вышиты инициалы директора размером с пол-квадратного фута. Местные знали, чьи это инициалы, и откровенно нам об этом поведали.
Достойная настоятельница монастыря (которую играла маленькая толстушка, что моргала от туши для ресниц) и милосердный доктор, похожий на кюре из Арса, пытались спасти наши души и наши тела.
Эта сцена в Сальпетриер должна была завершиться очень трогательным моментом — покаянием обвиняемых во лжи во спасение, благословением их и слезами.
Мне забыли сказать, что когда вызывают Франсуазу Моро, то это относится к Жюли, которая должна выйти под благословение настоятельницы и благоговейно удалиться. Сама я не могла об этом догадаться, ведь верно? После ухода Франсуазы Моро вызывали героиню пьесы. Там было шесть патетических реплик и... занавес, который поднимался вновь и вновь под продолжительные овации, адресованные святейшей женщине и доброму доктору.
— Франсуаза Моро! — прокричал полицейский.
Ничего. Никто не пошевелился.
— Франсуаза Моро! — завопил он, бросая на меня повелительный взгляд.
Из-за кулисы мне знаками пытались что-то объяснить. Напрасные попытки. Уверенная, что меня зовут Жюли, я и не реагировала. Я тонула в догадках, кем могла быть эта Франсуаза и какое наказание её ждёт. А когда сержант полиции выкликал не менее чем шестой раз, внезапно обнаружилось, что весь персонал театра, ближние или стоявшие дальше, все как один как будто орали мне:
— Твой выход! — до меня дошло!
И я радостно заверещала:
— Это я, это я! — хлопая себя по ляжкам. Я подбежала к доктору, который меня перенаправил к настоятельнице. Вместо того, чтобы припасть к её ногам, я схватила её руку и начала её трясти как при рукопожатии с равной, добавляя при этом «до свидания!», совершенно радостным тоном (тогда как мне было суждено умереть в Гвиане). Я бросилась к двери, которую было невозможно открыть, вальсируя возвратилась по своим следам, и растаяла как дым.
Эффект от моей выходки был, скажем так, значительным. Ропот преследовал меня вплоть до моей гримёрки, где я исхитрилась запереться, в то время как по другую сторону замочной скважины Доктор и Настоятельница, вернувшись к делам земным, в течение добрых десяти минут излагали мне своё мнение о людях, мало приспособленных для сцены, с их сумасбродствами, мешающими пожинать лавры настоящим артистам!
19
Гиньоль — кукла-перчатка ярмарочного театра (у нас Петрушка), созданная в Лионе около 1808 года Лораном Мурге (
20