Колонии
Огромный театр из оштукатуренного самана, в котором мы играли в Тунисе, имел один изъян. Нас о нём предупредили сразу искренне и без утайки — со значительной части сцены нас было не слышно. Если вы были близко к публике или в глубине сцены, ваш голос звучал нормально, но если вы находились в центре, ваши слова повисали в воздухе и совершенно не доходили до слушателей.
Старые актёры, повидавшие и не такое, остались там, где их поместил Бог, без малейших мыслей о последствиях, но молодые, жаждущие славы, при появлении на сцене сразу стремились ближе к рампе, а когда им было необходимо «немного переместиться», они мужественно преодолевали шесть метров, чтобы оказаться у задника, и проделывали это так хорошо, что имели вид играющих партию в «Барры»[21].
Наша труппа состояла (как и все труппы, концертировавшие в то время в провинции и колониях) из исполнителей с чётко определёнными амплуа: инженю, главная героиня, кокетка, и т. д.. Однажды приставшее амплуа приводило к тому, что актёр был вынужден играть только такие роли, как певец исполняет партии тенора или баса.
Если, по случайности, в труппе оказывался мрачный молодой главный герой и улыбчивый влюблённый, тем хуже для автора, который задумал роль доброго и остроумного тридцатилетнего мужчины, и человека двадцати пяти лет, близкого к самоубийству — остроумного играл грустный, а самоубийцу жизнелюб.
Короткие «сезоны» были сложнее длинных, потому что приходилось напрягать память лицеиста. За семь недель в этом огромном, как крытый рынок, театре мы сыграли в драмах, водевилях, комедиях и классике для школьных утренников двадцать две разные пьесы!
К пятнадцатой пьесе мы начали сдавать, к двадцать второй мы были как пьяные от желания спать, и нам было уже не до амбиций.
Этой двадцать второй пьесой была «Le Costaud des Epinettes» Тристана Бернара[22], и поставлена она была, чтобы быть сыгранной только один раз, на прощание. Это очаровательное произведение. Сыгранная в тот вечер двенадцатью невыспавшимися гусеницами, она внезапно стала таинственной и сомнамбулической.
Лишь первый акт был более или менее живым. Действие происходит в кафе, посетители разговаривают, приходят, уходят. Не имея больше сил учить, каждый из нас записал свои реплики прямо на белых досках столов и собирался их зачитывать, опорожняя свой стакан. К сожалению, к вечеру вся мебель была перевернута вверх дном — левый столик оказался правым, правый — задним, и зрители увидели, как посетители кабачка квартала Эпинетт превратились в обеспокоенных и безгласных ходоков, которые бродили по кафе и лихорадочно осматривали поверхности столешниц, переставляя посуду. Они обретали дар речи только найдя свой родной стол, и ничто не могло их заставить его покинуть.
Наши декорации никогда не имели никакого отношения к нашим пьесам, поскольку предназначались для итальянских оперных трупп.
Например, Дворец гугенотов служил для «Влюблённой»[23], а первый акт «Эрнани»[24] разворачивался в «избе».
Мне досталась Донья Жозефа, дуэнья. Я бродила по стихам Виктора Гюго, с седыми волосами, облачённая в огромное чёрное платье из сукна и бархата для штор, укреплённое жёсткой парусиной и китовым усом, расшитое стеклярусом, бисером, кистями, позументом, дополненным галунами, со шлейфом, достойным пышной свадьбы, который был собран из одного подола, продолженного другим, ещё одним, так что двадцать одинаковых полотнищ из байки следовали за мной, и у меня сложилось впечатление, что я за собой тащу ручную тележку.
Сцена была застелена чем-то вроде щётки из растительного волокна колониального производства, с каждым шагом я со страшными усилиями отрывала от земли свою восьмикилограммовую велюровую юбку. Конец шлейфа, казалось, был прибит гвоздями к щёточному ковру. Я несколько раз рисковала повредить поясницу — вся эта натянутая позади меня ткань сопротивлялась, а затем внезапно отрывалась, и я продвигалась вперёд прыжками, словно штормовая волна. В первом ряду кресел я увидела, как поблёскивают очки моей матери, за которыми её глаза округлялись от удивления.
У доньи Жозефы всего одна сцена, в самом начале. Моя работа была закончена, я хотела, как и положено по долгу и праву, выйти из декораций и пойти переодеться. Это оказалось невозможным — какой-то рассеянный рабочий сцены запер все двери «избы» снаружи, и я оказалась в ловушке. Я предприняла одну-две робкие попытки освободиться, сдвинув щеколды, и выбрала только один доступный мне вариант — остаться и наблюдать любовную сцену доньи Соль и Эрнани.
21
«
22
Тристан Бернар (
Во время Второй мировой войны, когда проводились тотальные облавы на всех французских евреев, Тристан Бернар был арестован и отправлен в концентрационный лагерь Дранси под Парижем, внук Бернара Франсуа погиб в концентрационном лагере Маутхаузен. Благодаря публичным протестам Сашá Гитри и Арлетти его удалось освободить. В честь него в Париже назван театр Тристана Бернара («
23
«
24
«