Чтобы как-то выправить ситуацию, я постаралась принять вид старой доброй няни, которая всё видит и всё замечает. Каждый их любовный порыв отражался на моём лице улыбкой восторга и доброжелательности.
Эрнани и Донья Соль, озадаченные моей бестактностью, время от времени бросали на меня мрачные взгляды между рифмами.
Именно появление Рюи Гомеса открыло мне путь со сцены. Он был нашим режиссёром. Ростом он был примерно с великана. Чтобы сэкономить на нескольких статистах, он нанял десяток студентов-риториков, жаждущих увидеть театр изнутри.
Рис. 14 Рюи-Гомес
Зрители классических утренников, пока я прогуливалась на сквозняке, видели, как вошёл Рюи Гомес (два метра пять сантиметров) учтиво согнувшись, чтобы не ушибиться головой о притолоку в «избе», и решительно атаковал:
— Двое в доме моей племянницы в такой поздний час!
В окружении группы молодых людей шестнадцати-семнадцати лет, самый долговязый из которых не доставал ему даже до третьего ребра.
Его оправданием было то, что статисты стоили дорого: белые — двадцать су за голову, негры — по пятидесяти сантимов («les nègres» — тогда негры были неграми — прим. перев.).
Зрители, не осведомлённые об этой шкале, должны были задаться вопросом, почему, например, в «Нике Картере» Мсьё из Биаррица, дающий бал, приглашал почти исключительно негров.
Но имело ли это значение, и почему зрители задавали себе этот вопрос, а не другой, по поводу этой полицейской драмы, где каждый актёришка играл по три роли, где детективы играли роли воров, а воры детективов, так что с каждым новым персонажем, появляющимся из тени, было совершенно невозможно догадаться, имеешь ли ты дело с честным шерифом, замаскированным под бандита, с озлоблённым гангстером или просто с дублёром.
Нас было немного, и мы были непревзойденными в искусстве дублирования!
Думаю, наибольшее количество перевоплощений я пережила в пьесе под названием «Под эполетом»[25]. Я была там буфетчицей, прислугой, щеголихой, забастовщицей, и просто бездельничала, немецкая армия маршировала где-то за кулисами. С горничной и буфетчицей не было никаких проблем, но забастовщица и элегантная особа отличались любопытной особенностью: они открыто ненавидели друг друга, а первая грозила кулаком второй. Именно так, одетая в светло-голубое, с белокурыми локонами, я с негодованием протестовала с верхней ступеньки крыльца против грубости революционеров, только что захвативших парк. И тут начинал звучать «Интернационал».
Высокомерная и раздражённая, я пятясь скользнула через дверь и понеслась за декорациями изо всех сил, разбрасывая по ветру парик блондинки и голубое платье, и... растрёпанная, возникла на другом конце сцены в группе революционеров, понося жестами и голосом только что сбежавшую трусливую даму в голубом.
Что касается немецкой армии, марширующей где-то там, всё очень просто. В то время как на сцене молодой премьер глухим голосом и с пророчески вытянутым вперёд пальцем сказал:
— Слушайте! — я, в огромнейших башмаках, мигом вскочила и лёгким галопом понеслась по театру, наигрывая на дудочке мелодию английских солдат из «Лакме»[26], пока не опустился занавес.
Рис. 15 Армия ещё далеко
Иногда режиссёр протягивал мне руку помощи, если осмелиться назвать помощью удары каблуком, которым он постукивал по полу, то помогал, да.
Наш директор давно привык видеть, как я делаю такую кучу дел, что однажды спросил меня:
— Вы, должно быть, умеете играть на корнете? — а когда я ответила: — Нет! — он удалился нахмуренный, с лицом, полным презрения и безразличия.
Наши вечера, как того требовал обычай, начинались с поднятия занавеса.
Просвещённые критики уверяют, что приходится сожалеть о том времени, когда одноактные пьесы были ценными произведениями, исполнявшимися с особой тщательностью. Я бы очень хотела, чтобы нам также было позволено кричать от радости, празднуя исчезновение небрежно написанных неудачных маленьких пьес, чья агрессивная глупость жестоко наказывала любителя такой пунктуальности!
Двадцать пять лет назад хорошее представление было немыслимо без короткой вступительной комедии.
У перегруженных работой режиссёров любимым началом представления была пьеса с двумя персонажами. Двум несчастным беззащитным душам вручали текст и говорили:
— Разберётесь сами, — и больше не обращали на них внимания. Когда наступал вечер, им предоставляли любое помещение, с абсолютно любой мебелью, они играли что угодно, как угодно, их вызывали на бис перед четырьмя застывшими зрителями, и честь была удовлетворена.
25
«
26
«