В том году наш сезон в Тунисе заканчивался вечером в театре, конструкция которого была любопытной. Во время гастролей попадаются неожиданные места, кинотеатры, например, в которых царит единый декор, сделанный из цинка, комнаты с эхом, где всё звучит дважды. Одна моя подруга играла «Дуэль» в бассейне (без воды, конечно), актёры переодевались в банных кабинках.
Театр, о котором я вам говорю, был по-своему почти таким же странным. Позвольте мне рассказать вам, как я туда попала. В Тунисе мы ждали корабль, который должен был отвезти нас в Египет. Чтобы не терять времени, нас отправили в один маленький городок на севере Туниса, где мы должны были сыграть «Билет на постой»[28], один спектакль.
Вся труппа отправилась туда с самого утра. Я попросила позволить мне присоединиться к ней только вечером. Моей пунктуальности доверяли. В восемь часов я высадилась на вокзале захолустного городка. У меня оставалось ещё время подготовиться. Было что-то дьявольское в этом чёрном, пустом и гулком вокзале. Редкие пассажиры растворились в ночи. Перед вокзалом было обширное пространство с лужами, взъерошенными ветром, с плоскими домами поодаль, никто меня не ждал — зловещее прибытие. Там стоял старый фиакр, брат призрачной повозки. Взобравшись, я сказала:
— В театр.
Туземец-кучер не знал, где это. Поэтому мы позвали нескольких местных жителей, которые стали что-то объяснять ему по-арабски, он понял и повёз нас по пустынным улицам. Двери, которые отказывались открываться при остановках, как только мы трогались, хлопали на ветру, холодные подушки воняли мокрой псиной, а дорога была вся в ухабах и буераках.
Старая колымага миновала несколько домов, пересекла площадь, съехала на обочину и, наконец, остановилась перед служебным входом муниципального театра, более закрытого, чем тюрьма, более необитаемого, чем Луна, и где последняя афиша была наклеена четыре года назад.
Через некоторое время, обогнув здание, я нашла нескольких прохожих, которым я объяснила своё бедственное положение:
— Я играю в спектакле «Билет на постой», где может находиться театр? Я не знаю города. Есть ли здесь какие-то афиши? — И т.д. Никто ничего не знал. Меня, без особой надежды, снова погрузили в повозку, криками и жестами объясняли кучеру-туземцу, где я могу найти своих. Кучер, не ожидая никакого подвоха, повёз меня и высадил около дома, в котором хозяин вместе с постояльцами ели суп, он вышел и сказал:
— Вы у Петрониллы.
Один любопытный, привлечённый моим несчастьем, был озарён просветлением гения, и суетясь начал говорить, обращаясь к кучеру:
— Может быть, это в старом Алькасаре, ты поверни после моста, и на втором перекрёстке остановись около ворот с двумя электрическими шарами.
Рыдван со скрипом тронулся и вскоре остановился перед аптекой (в это время все аптеки были украшены двумя большими цветными банками с маленькими лампами внутри). Было восемь часов сорок минут. Я уже кипела от беспокойства и бросилась на заднюю половину, где аптекарь ужинал, и без околичностей решительно возопила:
— Мсьё, умоляю вас, если вы знаете, где сегодня играют «Билет на ночлег», скажите, так как мне нужно туда попасть прямо сейчас!
Аптекарь вытер рот, схватил меня за руку и втолкнул обратно в повозку, приказав кучеру:
— Немедленно отвези мадам в клинику доктора Каттано.
В тот момент я действительно поверила, что он упрячет меня в психиатрическую лечебницу, и потеряла всякую надежду играть в «Билете на постой» этим вечером!..
Но, нет! Тот аптекарь был прав. Доктор оказался обаятельным меценатом, который разместил на своём собственном участке огромный закрытый ангар, служащий помещением для проведения торжеств и праздников, а также обителью для странствующих. Места там были дешёвыми, но не покидало ощущение временности всего этого. Гримёркой для женщин служила маленькая конюшня, шляпные картонки, сундуки, кофры усеивали земляной пол, а разбуженный светом осёл невозмутимо наблюдал за шестью дамами, которые были в основном в cache-corset (предмет женского нижнего белья, который носили между корсетом и платьем, он сглаживал силуэт самого корсета и защищал его от повреждения. — Прим. перев.). В мужской гримёрке находился электромотор. В оштукатуренном коридоре дружеские руки, с трудом открывшие мой чемодан, по-братски протянули мне мою одежду.
А когда вышла на сцену, я увидела то, чего, вероятно, никогда больше не увижу, подумала, что грежу — ложа бельэтажа, прямо передо мной, была столовой Генриха II!
28
«