— Вы заняты в «Ручье»?
В тот вечер мы больше не разговаривали.
Рис. 05 Костюмерша
Первым персонажем, которого я играла, была некая Картон. Потом это имя стало моим, на что никто не обратил внимания, и мой директор, когда я подменяла актрис и была занята в двух ролях в один вечер, взял за привычку представлять меня один раз под именем Полин и второй раз как Картон (надеясь такой хитростью обмануть близоруких или глупых дам и господ, которые не узнали бы меня, и заставить их поверить в существование многочисленного персонала!).
Картон, которой я вверила свои усилия дебютантки, появлялась во втором акте «Ручья» и была девушкой, привлекающей клиентов в ночном кабачке.
Наряженная с ног до головы, с воротничком «Клодин»[3], в озорной маленькой шляпке набекрень, я помирала со страха среди пятнадцати других посетителей кабачка и выглядела так обнадеживающе, как сирота из приюта, которая собирается повторить своё первое причастие.
Должна отметить, что если я и не представляла из себя ничего особенного, мои товарищи по массовке не представляли собой абсолютно ничего. В те времена люди, игравшие второстепенные роли в провинции, редко когда проявляли внешние признаки, по которым можно узнать сильных мира сего.
Тем не менее, ни один из способов внешнего преображения с помощью грима не оставался для них неизвестным.
Я обязана им своим первым сценическим сюрпризом. Я репетировала сцену в ночном кабачке среди унылых и жалких существ, довольно точно изображавших, не осознавая того, завсегдатаев заурядного увеселительного заведения. Вечером, в день премьеры, я внезапно оказалась перед неестественно оживлённой толпой, где все были нарумянены, завиты, с приклеенными щеголеватыми усами на тюле, с волнистыми прядями волос, похожими на жесть, с высоким голосом, с подведёнными чёрным глазами, более мрачными чем у получивших известие о смерти, и лицами, обращёнными в сторону оркестра.
Разукрашенные так, эти несчастные, увы, не приобрели ни капли великолепия, но потеряли всё, что у них оставалось человеческого.
В то время как настоящие актёры труппы играли свои настоящие роли, нам, убогим, тёмным, бесправным, было поручено «создавать атмосферу».
Спустя двадцать семь лет я по-прежнему пребываю в смятении от восхищения публикой, которой с нашей помощью удавалось сохранять иллюзию нахождения перед пользующимся дурной славой кафе! У зрителей есть сила воображения, которой мы слишком редко отдаём должное!
Рис. 06 Так было до войны
Итак, около десяти часов начался второй акт, и персонаж Картон начал свою жизнь! Срывающимся от ужаса голосом я издавала звуки, которые страх лишил смысла. Бесцеремонно обхватив рукой за шею высокого худого мальчика, игравшего роль маленького горбуна, я храбро проглотила кусочек лепёшки, изображавшей бифштекс, и в состоянии опьянения пережила свои первые минуты на сцене: незабываемые минуты, похожие на любовное свидание, погружение в открытое море и смертный приговор в суде присяжных.
Зрители, к счастью, поглощённые другими мыслями, отнеслись ко мне с полным безразличием, и малышка Картон покинула сцену, не получив ни малейшего оскорбления.
И поскольку, слава богам, произошедшее превзошло все мои ожидания, переполненная счастьем, я начала танцевать за кулисами.
Прогресс
С первых дней моей работы мелкие происшествия нарушали порядок наших представлений: то декорация застряла на фризе, то актёры пропустили свой выход на сцену, или грациозные дебютантки уделяли лишь второстепенное внимание ожидаемым от них художественным усилиям, а «молодые» пытались свергнуть «стариков» не сделав решительного шага, то реквизит оказался непригодным, а суфлёр заснул.
Тогда ветераны подняли руки к небу и сказали:
— Впервые вижу нечто подобное!
Сначала я была рада тому, что стала невольным свидетелем всех этих необычных событий. Затем я нашла удивительным, что всего за одну неделю произошло столько всего, и сказала себе, что скорее я была свидетельницей повседневной рутинной жизни закулисья.
Я оказалась права (с тех пор минуло четверть века), сбившиеся с пути девушки продолжают улыбаться, когда им говорят: «Вы плачете, Жизель», полотна декораций фона развешены неправильно, «пятидесятилетних и старше» по-прежнему оскорбляет карьеризм тех, что «моложе двадцатипяти», которые, в свою очередь, возмущены упорством и неуступчивостью «шестидесятилетних», слишком часто от хмельного вина остаётся только этикетка на бутылке, а среднестатистический суфлёр продолжает невозмутимо проговаривать текст, когда необходимости в этом уже нет, и ублажает себя молчанием, как только ты оказываешься в отчаянном положении.