Рис. 22 Мама в полном параде, 1923
Вся жизнь человека, с момента его контакта с другими, представляет собой непрерывную последовательность общепринятых условных знаков, начиная с речи, денег, азбуки Морзе и сигналов горна.
Часто забывают, что театральные условности, как и все условности в цивилизованном мире, — это всего лишь договор, заключённый по обоюдному согласию. Этот договор, молчаливо принятый между теми, кто платит за просмотр, и теми, кто получает деньги за игру, он изменяется в ожиданиях, границах, в зависимости от времени и места, и это одна из самых алогичных нелепостей, которые только можно себе представить! Так, например, актёр, кланяющийся посреди акта, радует мюзик-холл, забавляет в оперетте и презирается в комедии!
Но если проклеенное полотно, называемое занавесом, опустилось и вновь поднялось, то можно подойти, взять за руку своего смертельного врага и продолжать раскланиваться сколько заблагорассудится — все сочтут это нормальным, особенно если занавес продолжит подниматься и опускаться, потому что если дюжина поклонов будет происходить без этого поднятия и падения занавеса, то этот процесс сочли бы уж слишком претенциозным.
Актёры это прекрасно знают, поэтому, когда занавес замедляется в падении, они с тревогой быстро поднимают глаза, чтобы дать понять, что они здесь ни при чём.
Сегодня пение в хоре, состоящем из людей, которые, как ни странно, думают об одном и том же, считается приемлемым. Но вот когда хористы прогуливаются небольшими группами, не покидая сцены, такое уже недопустимо. Драматурга, который из-за кулис подбадривал бы своих исполнителей жестами и голосом, освистали бы. А видимого всем дирижёра оркестра, из кожи вон лезущего, чтобы навязать темп даме (находящейся в глубине глухого леса), которая пристально смотрит на него, встречают с уважением.
С точки зрения «ведения артистического дела», проблема этих соглашений, условностей заключается в их изменчивости и небезопасности. Зрители не всегда одинаково трактуют договорные обязательства с теми, кто находится на подмостках, что приводит к неприятным и дорогостоящим недоразумениям.
Вот претендент на откидное сиденье. Он проходит контроль с билетом в руке, желая, как сказали бы приличные люди, «хорошо провести вечер». Под впечатлением последних спектаклей, которые он видел, имён звёзд, состояния его пищеварения, цены билетов, он подумал: «Допускаю, что певица больше не ребёнок, лишь бы у неё был красивый голос; остроумие автора, мсьё Икс, будет едким, позволю себе небольшую роскошь, раз уж мы в «Folies-Tambouille» и мне нравятся пьесы в двенадцати картинах, это напоминает мне кино» (По аналогии с «Фоли-Бержер»/«Folies Bergère», Tambouille — стряпня. — Прим. перев.).
Если же режиссёр представит ему восхитительную дебютантку с «голосом лимона»[36], с единственной декорацией, подходящим текстом и прекрасными костюмами, то мсьё уйдёт возмущённым.
Он и не подозревал, что в тот день режиссёр и зритель не придерживались одних и тех же трактовок статей договора, соглашения!
Как только предлагалась новая форма сценического выражения в игре, её тут же окрещивали как «Спасение и Обновление».
После чего требовалось немало времени, чтобы во всём разобраться, потому что у театральных условностей есть и положительная сторона, они никогда не умирают, кроме как от старости.
Попытка была успешной? Её тут же копируют, перекопируют, плагиатируют, калькируют, пародируют и тиражируют тысячами экземпляров. После десятитысячной копии возмущённый зритель выражает неодобрение и требует чего-то другого. И снова наощупь, снова сначала.
Толпа часто бывает весьма несправедлива к тем, кто обладает толикой чувствительности к новому и привносит эту живую клеточку, с которой мы будем жить до нового урожая! Обычно она проявляет невероятную любезность, к откровению позавчерашнего дня, полностью фальшивому. Она всегда безжалостна к тому, что выходит из моды.
Первый актёр, которому пришла в голову идея напялить на комического английского персонажа белый шлем с зелёной вуалью и пыльником, несомненно, был гениальный художник, высмеивающий современную ему действительность — сотни англичан с рыжими бакенбардами и зелёными вуалетками на пробковых шлемах не один раз сказали: «О, да!» перед километрами пароходов и пагод. Когда пришло пресыщение, англичанина убили и заменили энергичным и практичным спортсменом, который уехал в Америку, положил ноги на стол и занялся распутыванием неразрешимых проблем перед слабыми французами-рутинёрами, охваченными экстазом; от актёра требовалось действительно свободное владение английским языком — деталь, полностью игнорируемая предыдущим поколением; и он женился на молоденькой девушке.
36
«Голос лимона». Звук ярмарочного механического органа «лимонария» («