Другой был певцом небольшого кафешантана. У него была крошечная голова, похожая на голову опоссума. Артисты кафешантанов любят рассказывать про свои гастрольные трудности, когда исполнитель борется в одиночку, в отличие от актёров, которых поддерживает и интерес к самой пьесе.
Трудности действительно реальные. Только мой товарищ «опоссум» твёрдо убеждён в том, что даже самые последние из певцов матросских забегаловок по артистическим способностям превосходят самых великолепных трагиков... И каждый раз он говорил мне об этом!
Однажды, когда мы все вместе ели телятину с морковью перед тем, как отправиться поражать толпы жителей Сены-и-Марны неожиданностью нашей игры:
— А! Выступление с песнями, — сказал он мне, — вы, актёры, другие (он явно считал меня посланником вражеской армии), вы не можете знать, что это такое! Остроумие, находчивость — вот что мне нужно в моей профессии!
— Чтобы импровизировать сцены?
— Нет, — просто ответил он, — но когда зрители начинают кричать на меня — быстро отвечать ударом на удар.
Я была в растерянности... Вы можете себе представить карьеру этого жалкого типа, который только и делал, что ждал оскорблений и готовил ответные остроты, способные вернуть смех публики?
Облокотившись, ловко накалывая кончиком вилки кусочки морковки, он рассказал мне десять-двадцать лестных историй из своей жизни, когда на полученные грубые оскорбления моментально откликался ещё более грубыми ответами!
— А-а! — гордо заключил он помахивая большим пальцем через плечо в знак насмешки. — А-а! Хотел бы я видеть мадам Барте[43] на моём месте!
Я представила мадам Барте перед зеркалом, пытающуюся произнести:
— Заткнитесь!
На случай, если бы ей пришлось столкнуться с резким неодобрением вторничных подписчиков!
Очень далеко
Той зимой у меня и моих товарищей было около двадцати пьес в репертуаре, которые мы таскали из Туниса в Египет и из Египта в Сирию. Наш режиссёр руководствовался откровеннейшим эклектизмом: «Бездельник», «Цветок тротуара», «Атали» и «Дама с камелиями» были нашими четырьмя краеугольными камнями[44].
За те пять месяцев наших странствий мы повидали столь многое, что даже сложно себе представить. Мраморные театры, в которых мы замерзали, куда каждый вечер из гостиницы меня сопровождал негр с маленькой керосиновой печкой, которая по-братски объединяла вокруг меня всех моих продрогших приятелей, дощатые бараки, дилижансы, трясущие по улицам городка наши бренные тела, засыпанные вездесущим песком, гостиницы с названием «Splendid», где мы ели на кухне, маленькое кокетливое казино, где единственным предметом мебели на сцене во время акта с вечеринкой из «Les Oberlé»[45] был ночной столик с тремя фужерами.
— Восхитительное заведение! — воскликнул с поднятием занавеса светский лев, выглядевший как закоренелый преступник, он пил у ночного столика. В тех же «Les Oberlé» эльзасцы на горе с волнением слушают различные звуки колоколов со всего Эльзаса. С хорошим карильоном за кулисами достигается довольно захватывающий эффект (карильон, механический музыкальный колокольный инструмент, минизвонница. — Прим.перев.).
Из соображений экономии мы взяли с собой только один колокол. Учитывая мою недостаточную чувствительность на сцене, меня забрали от взволнованных эльзасцев и держали за кулисами. Это я звонила в колокол.
— Ля-бемоль! — зазвонил колокол.
— А-а! Вот большой колокол Сен-Машэн, — сказал растроганный благородный отец.
— Ля-бемоль!
— На этот раз это карильон Сен-Юнетелль, — повысил ставки блондин.
— Ля-бемоль! Ля-бемоль!
— Страсбург! — вскричали все на сцене и опустились на колени.
Мы видели зрителей-изгнанников, культурных и утончённых людей, трогательных оттого, что они слышали родную речь, и жирных туземцев, разинувших рты от недопонимания. Мы играли «La Rafale»[46] для семи человек, включая мою мать, и «спектакли не для юных дев» перед толпами. Ох уж эти спектакли не для девушек, с таким трудом организуемые, но они спасли нас финансово!
Припоминаю, что в нашем репертуаре была «Розали»[47]. Это была, своего рода, «палочка-выручалочка», к которой я прибегала, когда основная пьеса была коротка. У нас было три её версии. В конце этого забавного маленького акта горничная выходит, а мсьё кричит: — «Nom de Dieu!»[48].
43
Мадам Барте или Юлия Барте — сценическое имя
44
«
45
«
46
«
47
«
48
«