Ну, это было в обычные дни.
Когда мы играли классическое произведение в школах-интернатах, он говорил «Nom d’une pipe!» (pipe - трубка. — Прим. перев.). А когда спектакль шёл «не для юных дев», он говорил простое, краткое и образное слово. Вы видите, как это было легко!..
Чтобы угодить литературным кругам, мы наскоро ставили классические утренники. Помню, как за одну ночь выучила «Графиню де Пимбэш»[49] (и смастерила её благородные шмотки с помощью бумажных обоев с рисунком, разбросав их крупными мазками на чёрном шёлковом мамином платье. У меня всё ещё есть это платье! И я даже использовала его в кино!
На одном из таких утренников давали «Мнимого больного», меня там не было, к счастью для Мольера! Все актёры спешно выучили или перечитали свои роли, нотариус переписал свою на «документах», Томас Диафуарус на своей диссертации, а аптекарь на своём шприце, в то время как Арист, галантно скрестив ноги и высунув палец из-под кружевной манжеты, мирно перелистывал страницы своей роли, что лежали в его красивой шляпе с перьями.
Впрочем, эта импровизация сработала у большинства, но не спасла аптекаря. Этот замечательный человек нам суфлировал. Он написал тираду мсьё Флёрана на шприце из серебристой бумаги и не тревожился. Во время своей сцены он вылез из суфлёрской норы, помятый и запылённый, в парике наперекосяк и с молоточком возле лица. В этом виде он вышел на арену. А поскольку он был близорук и забыл очки, то прочитать он ничего не мог, но сказал:
— Мсьё, я получил предписание, препятствующее мне совершить дело моей жизни.
И пока онемевший Арган удивлённо смотрел, он направил на него шприц, нажал на поршень, имитируя небольшой звук воды вроде «пьюи, пьюи», на манер акробатов радостно вскричал: «Вуаля!» — и скрылся на бегу.
Мы путешествовали на кораблях всех классов, играли перед обитыми тюлем ложами, полными женщин из гарема, ели говяжьи рёбрышки, приготовленные из старого верблюда, короче говоря, мы могли надеяться на то, что пресытились случайностями турне, но этот маленький азиатский городок, где мы только что высадились, ещё берёг для нас неиспытанные ранее радости.
Потому что:
Там мы играли «Вечного Жида»[50] перед преподавателями и студентами школы иезуитов! Я должна объяснить, как всё происходило. В этом маленьком живописном городке, старая часть которого, кажется, восходила к Священной истории, а современная за восемь дней до официального открытия представляла собой нечто среднее между холерным лазаретом и стройплощадкой колониальной выставки, доминировал очень красивый, строго и хорошо управляемый монастырь братьев-учителей. Все знающие грамоту в стране обязаны этой обители.
Мы сошли на берег, ничего не подозревая. Ошеломительная и суматошная высадка, вой сирены, палящее солнце, груз, сбрасываемый по воздуху и подхватываемый на лету, таможня и запахи порта, туземцы, с криками вырывающие чемоданы из рук, лодки, раскачивающиеся под трапами. Короче говоря, мы были настолько же грязными, насколько и глупыми, когда поняли, что этим вечером нам играть, а мы не досчитываемся доброй трети багажа.
В первый вечер мы давали «Мадам Сан-Жен»[51] в длинном странном зале, где часть зрителей, сидя на корточках на опилках, ела жареные пирожки, которые готовились тут же, в глубине, за сиденьями для оркестра. Кулисы напоминали клетки для кур. Если посмотреть на потолок гримёрки, можно было сразу увидеть между разошедшимися деревянными досками подошвы тех, кто одевался на первом этаже.
Декорации были причудливыми. Одна из них, украшенная большими глиняными кувшинами, из которых торчали головы опереточных турок, вероятно, досталась от Али-Бабы или сорока разбойников. Сама по себе декорация замечательная, но её было трудновато использовать в наполеоновской пьесе. Но она всё-таки использовалась для сцены в прачечной. Куски бумаги, наклеенные на турок, изменили замысел художника, моя рубашка, чулки и брюки (я была предана своему делу), натянутые на верёвке, создавали атмосферу прачечной, а я в это время не переставая ёрзала спиной, сильно поцарапанной грубым холстом костюмера.
Хотя на Наполеоне были чёрные чулки, а Фуше, уставший от путешествия, сказал нам: «Когда я это услышал, бросился бежать, захватив пушки», — это было прекрасное представление.
49
50
«Вечный Жид» или «