Поэтому, когда судьба сведёт с большой звездой, окружённой поклонниками и осыпанной преувеличенными похвалами, не испытывайте никаких опасений при выборе хвалебных слов, способных соперничать с самыми помпезными заявлениями и самыми пышными цветами. Сдержанно поцелуйте кончики её красивых малиновых ногтей и просто скажите ей:
— Ах! Мадам! Вы можете гордиться тем, что вы настоящая пятиногая овца!
Вот увидите, она будет довольна!
Во времена «немого»
В те средневековые времена никто не знал, что однажды оно заговорит, поэтому его просто называли «кино».
Слово «кино», которое впоследствии вошло в обиход, казалось тяжеловесным, исполненным нарочитой вульгарности, камеру называли аппаратом, а «кинематографистов» ещё не было.
Термины, которые мы сейчас используем для обозначения основ этого искусства, получившего название седьмого, со временем уйдут в небытие.
Самое незначительное упоминание о завтрашнем фильме в отраслевой газете через тридцать пять месяцев превратится в архаизм. А звёзды, которые нас восхищают, будут казаться, если их покажут, неестественными до безумия или застывшими во льду, разрисованными кистью или поблекшими, как сны, в соответствии с условностями актёрской и гримёрной техники, действовавшими в то время.
Потому что искусство кинематографии связано с механикой и её неумолимым прогрессом, и развивается одновременно с ним. Вслед за ними и её словарь, причём с головокружительной быстротой.
Когда говорят о великих достижениях кинематографа конца 20-х годов, эту эпоху стало принято называть «Последними днями немого». Это был расцвет акцентированного, отрывистого движения и тысячекратно преувеличенного внимания к мелочам. Если автор хотел привлечь ваше внимание к несчастьям падшей из-за несчастной любви женщины, на экране перед вами расстилались гигантские «натюрморты», хорошо детализированные — недопитый стакан с алкоголем, выдвижной ящик с содержимым в полном беспорядке, порванная перчатка, свидетельство крайней бедности, и портрет неверного, парящий над всем этим. Ослепительные горные вершины, бушующее море, бескрайние просторы пустыни и поездки верхом в фотогеничной пыли Дикого Запада чередовались с тончайшими нюансами улыбки, глазом, показанным через увеличительное стекло, или рукой, размером со сторожевую будку, украдкой вытирающей сорокасантиметровую слезу!
В очарованном радостном воспоминании, хранимом зрителями (не без оснований!), единодушно забывается одна довольно забавная деталь — все персонажи, резвящиеся на экранах того времени, очаровательные призраки, питавшие наши мечты, являвшиеся к нам отовсюду, были отмечены только их физическим изяществом. Ни один из их голосов не доносился до нашего слуха, и всё же они не переставали рассказывать друг другу тысячу историй, шевеля губами, как одержимые.
Время от времени печатными буквами всплывала одна из осмысленных фраз. Например, человек с лицом убийцы, вопя, в полной тишине тряс женщину за плечи, волочил её за волосы, душил до полусмерти, показывал ей нож, а на коленкоровом экране белым по чёрному можно было прочитать: «Я больше не могу сдерживаться» (начинаешь сомневаться в состоянии рассудка).
В других случаях удлинённые тексты заменяли неудавшиеся сцены. Можно было увидеть даму с пером, весело произносящую слово, явно состоящее из трёх слогов, следом шли соответствующие титры: «Конечно, монсеньор, после того, как он выбил дверь в ламповой мастерской, негодяй, должно быть, вернулся...» (и т. д.).
К концу этого периода авторы текстов, обрадованные открывшейся возможностью для их литературы, настолько заполонили зрелище диалогами, что создавалось впечатление чтения романа-фельетона, украшенного скупыми картинками!
Но вернёмся к гораздо более раннему периоду. Я хотела вам сказать, что он был для нас выразительным и непосредственным. К тем ранним годам «движущихся фотографий», которые обычно называют «Героическими временами немого».
Почему героические? Возможно потому, что требовалась определённая физическая смелость, чтобы на рассвете мчаться в замёрзшие пригороды, запрыгивать в трамваи, идущие по незнакомым линиям, переодеваться в руинах, мыться под краном в заводском коридоре и курсировать по Венсену в костюме тореадора.
Рис. 29
Камера стояла неподвижно, события развивались стремительно. Тогда я увидела «Кругосветное путешествие полицейского», которое длилось не более девяти минут. Этот полицейский в мгновение ока пересёк Океанию, встретив там двух дикарей, исследовал улицу Нью-Йорка недалеко от Сен-Манде, и всё же за эти девять минут сумел освободиться благодаря маленькой девочке, которая умело перерезала веревки, которыми он был привязан к экзекуционному столбу возле вокзала Жуанвиля[55].
55
«