«Озеро Жёлтых ворот» отражало признания в любви между людьми всего мира. Юг Африки располагался в каменоломнях Мезон-Альфор (Maisons-Alfort), а бистро на углу удовлетворяло любые потребности. Старое доброе бистро довоенного кино! Именно у его порога разыгрывались сцены пьянства, за его стойкой пили статисты, а в его маленькой, запылённой опилками комнате мы проглатывали эскалопы по четырнадцать су, подаваемые на лету! Именно там мы брали стулья для обустройства «рабочего пространства», именно в его подсобке меняли шмотки, быстро переодеваясь, именно здесь мы позаимствовали чернильницу, в которую ныряла ручка баронессы для написания писем, всегда на бумаге в клеточку, именно на уголке одного из его железных столов сценаристы писали свои недолговечные произведения...
С севера наши шалости ограничивали декорации, похожие на те, что используются для свадебной фотосъёмки. Две верёвки, натянутые под острым углом на полу, их ограничивали с боков, а петух, помещённый в круг и обозначающий «Дом Пате», произвольно красовался на всех перегородках.
Пережитки пантомимы и балета определяли наше повседневное самовыражение. Если девушку просили выйти замуж, то она улыбаясь показывала безымянный палец левой руки. Если речь шла об ожерелье, то постукивали себя по шее кончиком пальца, а деньги символизировались известным жестом, напоминающим растирание блох между указательным и большим пальцами над сложенной лодочкой ладонью.
Самым популярным элементом, вызывающим смех, была Погоня.
Тыква, упавшая с витрины, покатилась по улице, за ней мальчишка, ворующий пирожные, сзади понеслись бакалейщик, почтальон, каменщик, свалившийся с лестницы, торговка яблоками, оставив позади свой опрокинутый лоток, катилась вслед за всеми, задыхаясь и жестикулируя.
Эти приключения сопровождались лихим аккомпанементом одинокого пианино. За томной его фразой следовал любовный поцелуй, медленный вальс разливался по берегам Луары. Ля и соль возвестили прибытие пожарных, а если два полицейских сержанта шли в ногу, остроумный пианист метко начинал: «Les agents sont de braves gens!». Все засмеялись... (Популярная комическая песня «La Ballade des agents», часто называемая «Les agents sont de braves gens!», появилась в начале XX-го века. Баллада выдержана в юмористическом и добродушно насмешливом тоне по отношению к полиции. Название стало фразеологизмом. — Прим. перев.).
Свет Божий озарял наши лица. Любопытно заметить, что, пока кинематограф был немым, он развивался в непрекращающемся шуме-гаме! Актёры выкрикивали свои реплики, режиссёры рыча отдавали им распоряжения, а окружающие с размаху колотили молотками. Изменчивые решения наших мэтров предполагали использование всех возможных средств для приведения нас в желаемый вид и состояние. Мы были бледными, мы были охристого цвета, холодного лососёвого и цвета зелёного Нила.
Вспоминаю, как в один из вечеров исторической драмы я возвращалась из Аньера на поезде с причёской под мадам де Ментенон, с лицом, раскрашенным в цвета мальвы. Попутчики, казалось, омертвели. До сих пор вижу себя несущейся во весь опор от вокзала Сен-Лазар к театру, где я работала, словно одна из пассажирок, чрезвычайно спешащая воспользоваться плодами перевоплощения в призрак Благородной Дамы!
Когда актёры были в игривом настроении, вместо повторения своих ролей они несли всякий вздор, чтобы развлечь друг друга. Блаженством для актёра, недостойного этого имени, было встать перед женщиной на колени и сказать:
— Вот ты где, старая карга!
Прошли годы. «И пришёл Малерб»[56] в виде звуковой дорожки, и голоса из-за океана перестали быть беззвучными.
Хорошо ли это?
Что касается возможности бессмертия для людей, я не верю! Иногда мы сетуем на временный характер театральной славы. Я думаю, что в её неконтролируемости есть нечто изысканное. Каждый может по своему усмотрению представить себя Рахилью или Мольером. Но что бы мы почувствовали, если бы увидели их в кинотеатре на экране? И потом, грустно видеть, как шевелится мертвец на натянутом полотне, но слышать голоса тех, у кого больше нет рта, это отвратительно.
Думаю, не случайно наша память, так умело сохраняющая (хотя и искажающая) сотни зримых мелочей об ушедшем — ногтевые лунки, пряди волос, текстуру кожи, так безжалостно теряет воспоминание о голосах тех, которых уже не услышать.
56
Цитата из поэмы-трактата «