Честно говоря, я считаю, что нужно оставить в прошлом «старые песни», «les vieux cabots» (идиома, «старых дворняг» — старых артистов, с оттенком грусти. — Прим. перев.) и устаревшие идеи.
Слабая часть меня всеми силами надеется, что киноплёнки, к появлению которых я однажды была причастна, не окажутся слишком прочными.
Я вовсе не желаю, знаете ли, чтобы те, кто будет жить лет через сорок, узнали, какой я была пироженкой (во всех отношениях), играя кухарок!
Я предпочла бы, чтобы один библиофил из тысячи, листая старые брошюры, прочитал бы в «Действующих лицах и исполнителях» моё имя по слогам и сказал:
— Кто такая? Может быть, она была не так уж плоха, эта женщина?
И эта ошибка будет для меня приятной.
Под открытым небом
Рис. 30 Она...
Именно как зрителю мне посчастливилось увидеть самую удивительную театральную труппу, которую я когда-либо знала. До самой смерти я буду сожалеть, что не была одной из них!
Это было до войны (и до полного пришествия кинематографа), труппа «baraqueux» (сленговый термин, обозначающий людей, связанных с забегаловками, расположенными в бараках, как продавцы, так и посетители, в данном случае — последователи ярмарочного театра. — Прим. перев.), которая играла под открытым небом на площади Сен-Рафаэль.
Эти труппы обходились малым. Подмости, две стойки, несколько бесхитростных во всех отношениях декораций были для них достаточным фоном. Две лампы ограничивали сцену по бокам. Когда одна из ламп тускнела, молодой премьер покидал молодую премьершу и шёл поправить фитиль, затем возвращался к ногам дамы с мадригалом на устах.
Их было четверо. Молодая премьерша была и молодой второй и дуэньей, и той, и этой, потому что она была одна. Трое мужчин играли всех, увеличивались численно, прицепляли бороды, выходили направо в образе аббата Фариа, возвращались слева, переодетые в любовников или в свирепых корсаров, со свежестью и убеждённостью в созданной иллюзии, а также смелостью, которая размягчила бы и камень.
Никакая мелодрама, даже с двадцатью шестью актами и пятьюдесятью персонажами, казалось, не представляла для них серьёзного препятствия. Единственная женщина была старой доброй хористкой с брюшком, которая была противоположностью возвышенному безразличию хористок ко всем ужасным событиям, которыми её окружили тени Пиксерекура[57] и Бушарди[58]. Поскольку у неё не было фальшивых бород для травести, она придумала простой и понятный способ — выйдя на сцену, она объявляла, кого она играет.
Так, в «Наполеоне» она говорила:
— Я Жозефина, — потом:
— Я Мария-Луиза!
— Я мадам Сан-Жен.
Когда у неё были длинные тирады, она добавляла в них:
— О! Да, я Маргарита Бургундская, — или же:
— Действительно, меня зовут Офелия...
Сидящие зрители, заплатившие от трех до пяти су, и те, кто, не заплатив ничего, стояли, воспринимали это как данность, а сюжет катился своим чередом!
Находчивость этих актёров, их дерзость в упрощении граничила с гениальностью.
Так, в «Монте-Кристо» (которого они вчетвером отважно играли для нас в течение трёх вечеров, как и во времена Дюма-отца, как вам такое?), дочь Вильфора, которую сочли излишней, но так и не удалённой, была представлена в виде стула, накрытого юбкой и выступавшего из-за кулис!
Мрачный Вильфор (он говорил резко и играл с горечью) должен был удалиться и был вынужден прервать свою отеческую речь словами:
— Умолкни, дочь моя, — или:
— Не отвечай мне, я знаю, что ты хочешь мне сказать.
В общем, всё было бы хорошо, если бы товарищи не забыли убрать стул, так что бедный Вильфор, уставший играть свою шестую или восьмую роль, забыл, кем был этот предмет мебели, ни с того ни с сего сел на него, чтобы перевести дух перед следующей сценой.
Что касается наглядности образов или наличия статистов, они просто предполагались, не более.
— Рядовой Мишель, выйти из строя! — говорил генерал единственному пехотинцу, солдат делал шаг вперёд. Генерал награждал его перед всем батальоном.
— Рядовой Мишель, вернуться в строй! — солдат делал шаг назад.
Вспоминаю сцену, изображающую отступление из России. Белые простыни изображали степь, и, к нашему большому удивлению, высоко посередине сцены висела корзина для салата как небольшое украшение для столовой.
Было видно, что верёвка, удерживавшая её, проходила через два крюка. Актёры медленным шагом уже несколько раз прошлись под ней, рассказывая о Березине и императоре, когда, к нашей радости, вошёл маршал Ней, держа в руке другой конец верёвки. Опустившись на колени рядом со своей героической невестой, которая, не колеблясь, последовала за ним во льды России, он заботливо накинул ей на плечи свой доломан и заговорил с ней о любви.
57
Рене-Шарль Гильбер де Пиксерекур (
58
Жозеф Бушарди (