В нашей труппе был седой благородный старик с кривыми ногами, взгляд которого падал из-под тяжёлых век, более древний, чем Мафусаил. Он постоянно крестился и тяжело дышал. В водевилях он играл второстепенные роли «из вежливости» (это ещё печатали на афишах), которые в его исполнении приобретали неслыханную важность и размеренность. Однажды он испытал огромное счастье. В «Горбуне»[15], когда наш Лягардер внезапно заболел, Бокаж унаследовал эту роль и около восьми часов вечера начал омоложение на тридцать лет.
Желая доказать толпе, что он не утратил ни капли прежней юношеской энергии, он прыгал, выхватывал шпагу, фехтовал, натыкался на мебель, размахивал руками и переворачивал мир с ног на голову. Когда он встречал нас в разгар своих галопад, прижавшихся к стенам из элементарнейшей осторожности, он говорил нам вполголоса:
— Вот как это было в моё время!
Согласно закулисной примете, если любой актёришка, играющий Лягардера, при выходе будет сильно стучать каблуками, то при обращении к галёрке со словами «при необходимости», всегда вызовет аплодисменты (при том, что сами слова вроде бы нейтральны). Но я уверена, что он каждым своим движением, мимикой создавал эффект, вызывающий ответное «Браво!»
В сцене, известной как «Свадьба Горбуна», когда нотариус (его играет статист с постоянно странным выражением лица, растрёпанным париком, безразмерной мантией, но которого с неизменной радостью встречают зрители), так вот, когда этот невероятный нотариус предлагает подписать возмутительные по своей неправдоподобности документы, наш красавец Лягардер, переодетый в Горбуна, изображает резвящегося прыгающего гнома, запутавшегося в шпаге и кружевах. Затем он переливчатым голосом тихо обращается к прекрасной девушке, которую любит.
— Не такой он и неуклюжий, — сказал статист. При этих словах наш благородный отец не почувствовал радости. Порхая, как учитель танцев, он зацепил шпагой небольшой консольный столик, который упал на канапе, а тот, в свою очередь, опрокинул другой столик, который приземлился только после того, как обуродовал стул.
И лихой Лягардер оказался в окружении остатков мебели и молодых скакунов, одним из которых была я, которые нагло смеялись ему в лицо.
Этим же вечером я играла мсьё де Навайя. Всё ведь возможно, не так ли? (Если нельзя, но очень хочется — то можно.)
Этому бедному «Горбуну» не повезло с нами. Помню, как на другом представлении, когда свирепствовал сильный грипп, нас послали искать коллег в популярный театр (более популярный, чем наш, этим всё сказано), и мы сыграли «Горбуна» без двух или трёх сокращённых ролей, а также на две или три роли были приглашены совершенно неизвестные никому (включая и нас) актёры.
— Ах! Монсеньор! — воскликнула с порога цыганка Флор, бросаясь к ногам знатного человека, которого ей никто не представил, и который процедил сквозь зубы:
— Это не я, другой, напротив.
Нисколько не расстроившись, Флор поднялась, пересекла сцену и бросилась к ногам другого, что играл принца Гонзага, но не особо утруждал себя правдоподобием, и смело возопила снова:
— Ах! Монсеньор!
Я же, под видом пажа из пролога, вернулась на сцену для урегулирования ситуации с сокращёнными ролями, но я должна была ограничиваться лишь насколько возможно более краткими ответными репликами. Собеседник отсутствующего персонажа появлялся, опирался на моё плечо и играл диалог примерно так:
— Ты говорил мне, малыш, что вице-канцлер Д'Аржансон сказал тебе, что... — (и т.д., и т.п.) — Ну, я бы ответил ему... — (и т.д., и т.п.) — Что, если бы он возразил мне... — (и т.д., и т.п.).
Когда сцена заканчивалась, он говорил:
— Ну, иди, малыш, — и я отходила поодаль.
В этот момент изменник появлялся со стороны сада, подхватывал меня под руку:
— Скажи-ка, дитя моё, разве мой дражайший кузен не говорил тебе, что… (и т.д.) — Ты ему возразишь, что я... (и т.д., и т.п.).
При третьем моём появлении в качестве дежурного собеседника публика заволновалась и я определённо пошла ко дну. Не знаю, зачем я говорю, что «Горбуну» не могло повезти с нами, ни одной драме не могло повезти.
Вы прекрасно знаете, что безудержный смех, этот благодетельный и мучительный смех, перед которым никто не в силах устоять, всегда проявляется наиболее ярко во время официальной церемонии или визита соболезнования.
Именно в силу этого принципа неприятности со смехом на сцене, катастрофические, разрушительные, обычно обходят стороной водевили, но обрушиваются как саранча на пьесы драматические и мелодраматические.
Я не знаю, знакомы ли вы со словами «соберись» или «задвинь», «накати», «взбодрись» — это очень вульгарные выражения, которыми сопровождаются смешки, ироничные возгласы, которыми публика приветствует жалких и нелепых актёров. Что ж, именно в драмах мы чаще всего терпим провал!
15
«
Поль Феваль (
Роман «