– Не говори так. Я не брезгую. Я обидеть тебя не хочу.
– А может, меня как раз и обижает то, что ты не хочешь быть со мной.
Светлана встала и, стараясь не шуметь, подошла к столу, над которым висела, освещая комнату, керосиновая лампа. Протянув руку, она до конца прикрутила фитиль, и комната погрузилась в кромешную темноту. Я только на слух мог понять, что Света снимает с себя одежду.
Проснулся я задолго до рассвета. Рядом со мной, положив голову мне на плечо, счастливо улыбаясь, спала моя невеста. Ночью нам пришлось очень постараться, чтобы не разбудить Катюшку. Света оказалась очень страстной, нежной и изголодавшейся по мужской ласке.
А потом мы лежали и строили планы на будущее. В загс решили идти сразу, как только она восстановит оставшиеся под руинами дома документы. Впрочем, это не должно было занять много времени. Это вам не времена дикого капитализма в России, когда за каждую бумажку надо низко-низко поклониться, да ещё и походить по инстанциям пару-тройку недель в лучшем случае. И это притом, что в каждом кабинете стоят по нескольку компьютеров, и, казалось бы, чего проще – отправить запрос в любое ведомство и за пару минут получить ответ. Нет, бумажка – она надёжнее будет, особенно с заковыристой подписью нескольких чиновников и кучей печатей на ней.
Катюшку новость о том, что скоро мы с её мамой поженимся, привела в восторг. Вернувшаяся с ночного дежурства Евдокия Александровна тоже порадовалась за нас. Но как бы мне ни хотелось остаться с ними подольше, война ещё не закончилась, и меня ждала каждодневная напряжённая и опасная работа.
На лестнице Света догнала меня и, нежно поцеловав, произнесла:
– Ты только, пожалуйста, береги себя. Не дай им себя убить.
– А хотите в театр, товарищ майор? Всей эскадрильей?
С утра пораньше меня выдернули в штаб ВВС. Гайдар поехал со мной в политотдел по своим делам. Вот там меня и ошарашили таким предложением, когда я, закончив со своими делами, пошёл искать своего комиссара. Я, конечно, в своё время читал о том, что некоторые театры в Ленинграде работали в годы блокады, но одно дело читать и совсем другое – узнать об этом лично.
– Театр? А они работают?
– Конечно работают, – улыбнулся сотрудник политотдела. – В театре музкомедии на днях состоялось открытие сезона опереттой «Сильва»[71]. Они связались с нами и предложили контрамарки на свои постановки для защитников города.
В эскадрилье известие о том, что вечером мы всем лётным составом едем в театр, вызвало откровенный ступор.
– В театр? На «Сильву»? – Лейтенант Шишов от удивления застыл, не донеся кружку с чаем до рта. – А разве?..
– Да, Потапыч, – с улыбкой ответил я, назвав его по позывному. – Именно в театр, который, кстати, не прекращал работать. Вот так-то. Так что к вечеру всем быть при полном параде. И примите хороший совет: наденьте под низ тёплое бельё, а лучше два комплекта сразу. В театре, мягко говоря, прохладно, а нам, гвардейцам, не пристало выходить в свет в тулупах и полушубках.
– Командир, а кто едет?
Это уже Кравченко. Немного отошёл от потери ведомого.
– Едет весь лётный состав, в том числе и экипаж «дуси», комиссар, начальник особого отдела, старшина Федянин от техслужбы и ещё два человека, с которыми я вас познакомлю отдельно. Сейчас всем привести себя в порядок. Кстати, из госпиталя сообщили, что Корнет пришёл в себя, и его готовят к эвакуации в Москву на лечение. Так что скоро пойдёт на поправку и вернётся в строй. Буду добиваться, чтобы его вернули к нам в эскадрилью. Своих не бросаем.
Попросил Кузьмича съездить к моим девчонкам, предупредить их о мероприятии и передать записку, в которой написал, что вечером заеду за ними, и мы пойдём в театр, что нужно одеться потеплее, так как в зале будет холодно. Заодно объяснил старшине, где они теперь живут.
Кузьмич тут же убежал договариваться с машиной, и уже через двадцать минут я увидел, как он, забросив в кузов полуторки пару вязанок дров, а в кабину – вещмешок, уехал. Вот ведь человечище, я же даже не просил его о дровах, да и вещмешок у него явно не пустой. А в кармане, заботливо завёрнутый в газетку, наверняка лежит очередной петушок на палочке для его любимицы.
Автобус из штаба ВВС приехал за нами за час до спектакля. С шутками и прибаутками загрузились в него и поехали к дому, где теперь жила Светлана. С собой взяли большую корзину, которую где-то раздобыл Кузьмич, украшенную еловыми ветками, на дно которой уложили несколько банок тушёнки, сгущённого молока, топлёного жира и «рационы».
– Вот, товарищи, познакомьтесь. Это моя невеста Ильина Светлана Геннадьевна.
71
Театр музкомедии проработал в Ленинграде все девятьсот дней блокады. Часто концерты прерывала воздушная тревога, бывало так, что спектакль останавливали до девяти раз за вечер. В конце концов артисты настолько привыкли к вынужденным антрактам, что, вернувшись из бомбоубежища, продолжали действие прямо с оборванной фразы. Спектакли делили на «тёплые» и «холодные», в зависимости от костюмов. Играли в зале, температура воздуха в котором опускалась до минус четырех, а то и минус восьми градусов. И это притом, что актрисам часто приходилось выходить в лёгких декольтированных платьях. Очередь за билетами занимали с пяти часов ночи, а с рук их продавали за дневную порцию хлеба. Каждое представление собирало аншлаги. Даже в самую лютую и тяжёлую зиму 1941/1942 года зал был неизменно полон. Случалось, что голодные и измождённые зрители от слабости не могли хлопать, и по окончании спектакля зал вставал и молча благодарил артистов. 31 декабря 1941 года в 19:15 в здании Александринки артисты театра дали большой новогодний концерт. Детям преподнесли по-настоящему царский подарок: были накрыты столы, и их угощали гуляшом с лапшой, сладким и хлебом. Дети достойно и чинно сидели за столами, и никто из них не дрогнул при виде фантастического на тот момент пиршества и не потянулся ручонкой к куску хлеба. В середине января 1942 года театр остался без электричества, но это не остановило репетиционный процесс. Артисты стали выезжать с выступлениями на фронт, к Дороге жизни и в госпитали. 3 марта энергетики смогли дать свет, и уже 4 марта в театре показали оперетту Имре Кальмана «Сильва», 5-го – «Баядеру», 6-го и 7-го – «Три мушкетера». За годы блокады в труппе численностью 291 человек погибли 64, из них 56 – от голода. Зрителям представили 15 (!) премьер и возобновлённых постановок, было дано 919 спектаклей и 1962 военно-шефных концерта перед 1,3 миллиона зрителей.