— Вот какие дела. Мы выбрали себе занятие и стали идиотами. Когда я нездоров или когда засыпаю, меня всегда терзает одна и та же мысль: скоро ли все это кончится?
Он отхлебнул кофе. Зажег сигарету и погрузился в глубокие раздумья. Я ждал продолжения его речи, но напрасно.
На улице произошел небольшой переполох. Какого-то бечака, до отказа нагруженного овощами, стукнул грузовик. Вокруг столпился народ. Рынок просыпался, готовясь к утренней сутолоке. Часы во дворе нового торгового центра Сенэн показывали половину четвертого. В воздухе повеяло сыростью.
Мой друг уснул, сидя на скамье, прежде чем я успел спросить, нельзя ли у него занять денег для поездки на Бали. Лицо его совсем помрачнело, точно под натиском переполнявших его бесчисленных вопросов. Я ощутил некоторую гордость оттого, что так долго выдерживал характер, не распространяясь о своих личных делах. Я ушел, а он остался наедине со своими терзаниями.
Вот и дом.
Кажется, Синта всхлипнула, когда я заглянул к ней. Она еще крепко спала. А может, и притворялась. О господи, как много значит в моей жизни постель. Она обняла меня и погрузила в свои недра. Жизнь точно остановилась.
IV
Мне снилась матушка. В который раз этот сон. Я старался отбросить его, потому что теперь матушка уже умерла. Но он продолжался против моей воли. К счастью, я быстро очнулся. Увидел, что ночь еще не кончилась. Я вглядывался во мглу через окно, томясь смутной тревогой. Часы показывали три. Все кругом равнодушно глядело на меня.
У входной двери я обнаружил своего друга. Он не сумел ее открыть и сейчас сидел, откинувшись назад и сладко похрапывая. Развеселившись, я повел его в дом. Как ни странно, сон слетел с него, как только он меня увидел. Он посвятил меня в свои запутанные семейные дела и потребовал совета.
— Придумай что-нибудь, — серьезно сказал он. — Я ожидаю рождения первенца. Боюсь, не было бы каких-нибудь отклонений. Ты понимаешь, о чем я? Это может черт те чем кончиться. Я-то в конце концов переживу. Но мое семейство?
Я выдавил из себя какую-то банальность, зная его привычку задавать вопросы лишь ради того, чтобы высказаться самому.
— «Жизнь — только отсрочка поражения, мы все дальше от любви школьных лет...» — продекламировал он из Хайрила Анвара[11].
Я предложил ему прогуляться. Он обрадовался и подал идею нанять бечака на всю ночь.
Мы погрузились на бечака. Куда ехать, еще не знали. Тем временем мой приятель не прекращал своих рассуждений о смысле жизни. Вдруг ни с того ни с сего стало моросить. Заблестел асфальт. Мы сделали остановку, чтобы укрыться под навесом магазина. Дождь усилился, потом хлынул как из ведра. Противно, когда утро начинается с такой неприятности. На фоне этой водяной стены собственные горести выступали еще яснее.
Неприязнь к дождю появилась у меня двадцать лет назад. Это было время ожидания. Столь же неопределенного, как и сейчас. Я ждал момента, когда мне представится возможность действовать, не считаясь с мнением других. Мне хотелось показать всем, что я способен по-новому решить те проблемы, над которыми бились окружающие.
Мне казалось, что судьба всего мира в моих руках и он взирает на меня с надеждой. По-моему, в таком возрасте это свойственно каждому. Мне хотелось заявить всем, что обветшалые символы общественных связей стали тяжким бременем для каждой семьи, но никто всерьез не задается целью заменить их чем-нибудь другим. Ибо никто не желает терпеть урон или страдать из-за собственного героизма. Покорность судьбе, по которой, как по наклонной плоскости, люди скатывались к бедствиям и нищете, вызывала у меня протест. Я поклялся самому себе сделать что-нибудь. Но когда мне наконец представился для этого случай, я обнаружил, что я сам сильно изменился. Прежние мои мысли казались мне несерьезными. И я счел, что не будет ничего предосудительного, если моя жизнь просто пойдет по руслу, проложенному другими. Я покорился, как все, и стал исподволь готовиться к тому, чтобы передать свою покорность кому-то в наследство. Меня тоже одолели своекорыстие и зависть. Потом жизнь точно повисла, уцепившись за добрую волю окружающих.
Теперь всякий раз занавес дождя заставлял меня вновь переживать свою досаду и свое поражение. В душе меня сжигал стыд. И прочие чувства, в том числе ощущение заброшенности. Это было очень болезненно. Если бы не дождь, я бы и не вспомнил о своих прошлых огорчениях. Хорошо, когда можно о них позабыть. К сожалению, совсем они не забываются. Как польет с неба, так и вспомнишь.
Мой приятель предложил побегать под дождем.
— В детстве мы ведь любили дождь. Может, и сейчас это будет неплохо?
11
Хайрил Анвар (1922—1949) — знаменитый индонезийский поэт. Цитата дана в переводе М. Болдыревой.