Все это был морок, тугонамешанный бред. Крепкое вино, его дурацкий запах, ощущение пули над ухом – все вместе сыграло со мной злую шутку. Утром Кисуля ушел в ванную, высоко поднимая носочки – холодный пол, – а я протрезвела и возненавидела его еще больше: за тупость, беспросветную безмозглость, пустоту, безнадежность; еще больше – за выебистость, за то, кем он себя представляет и какой он никчемный, за то, что он ни черта не умеет делать – даже трахаться не умеет, даже сказать какую-нибудь одну короткую фразу без ошибки; за то, какой он нечуткий, нелепый, омерзительно бездарный во всем. Еще больше ненавижу себя за то, что впускаю его и позволяю липнуть к себе.
Еще больше – за то, что надумала о нем вчера.
Кисуля вернулся. Сделала вид, что сплю, – и сразу же почувствовала губы-присоски на своих лопатках.
– Миквархар, – прошептали они.
Я только зажмурилась. Это значит «я люблю тебя». Ужас в том, что Кисуля говорит это не впервые. Еще ужаснее, что, кажется, абсолютно искренне.
– Миквархар, – повторил настойчивее.
«Боже, – подумала я. – Отъебись».
Ушел. Ничем не могу ему помочь, даже не буду пытаться. Могу только повертеть в руках, как игрушку, и дать ненадолго ожить.
Думаю о родителях. Говорят, у них выпал снег – голубоватый, мокрый. Собака бегает по двору и поджимает лапки. Потом все растает, и город утонет в коричневой ледяной луже. Все наденут черные куртки и синие шапки, монохромный сезон.
Но и здесь надоело. Этот жир, варево, месиво, пряный мясной колорит. Их медлительность, необязательность, обидчивость. Их отсталость, дремучесть, завистливость.
Бессонница мучает. В ожидании рассвета напоролась на видео: холодный синтезатор играет, фотографии – один заснеженный спальный район сменяет другой. Чертовы постсоветские города: похожи друг на друга. Трест, который лопнул, – проект, который развалился, а другого не подвезли. Мы все будем медленно растягиваться и рассыпаться вслед за этими угрюмыми, помпезными, величественными постройками. Застынем, как мумии, в луковом запахе и тепле хрущевок – и это еще самое приятное, что может с нами случиться. Ни к чему делать вид, что в мире есть что-то, кроме этой родной духоты.
Черт с вами со всеми, черт с вашими чичилаками[27] и мягкой зимой. Пропадите вы пропадом. Уезжаю.
Рано-рано утром, почти ночью, покидала свои вещи в чемодан, сунула ключ под коврик и поехала на подобие автовокзала. Там в предрассветном сумраке с трудом отыскала маршрутку до Владикавказа и, сидя в ее холоде, выбивала из головы и Кисулю, и всю эту чушь. Дорога была ужасная, меня скручивало и тошнило каждые два часа. Испачкалось в рвоте пальто, придется купить новое – этот кислый запах ничем не выводится, знаю уж.
На границе впервые подняла голову, подышала теплым, будто весенним воздухом. Говорят, эта дорога – одна из самых красивых в мире. Спасибо, поверим на слово. Больше никогда.
Прождала на вокзале до вечера, разглядывая золотые мозаики с Лермонтовым и Пушкиным. Родная дремота. Еще целые сутки, пока шел поезд, просто спала под мерный стук колес – привычный ритм моей родины.
Мама. Собака улыбается четырьмя зубками. Запах вареной свеклы. Запах холода, шерсти, мандаринов, дешевого чая. Мурлыканье телевизора.
Я дома.
За что я люблю Россию: здесь никогда не бывает скучно. Не успеваю даже записывать, да и нечего – пусть просто мелькает.
Говорю, говорю на своем языке – и меня понимают, любые умопомрачительно сложные конструкции понимают, и я на своем месте. Подруги, знакомые, какие-то случайные компании – господи, даже встреча с одноклассницами. Напились: я рисовала на заснеженной машине член, а Саша Прохоренко, верная наперсница моих семнадцати лет, облизала жестяной столб на площади. Не приклеилась, нам повезло.
Воспоминание о Кисуле кажется неприятным и стыдным, отчаянным сном. А он и не думает отстать, пишет каждый день: heeeeeyyyyy howarreyouuuu imissssuuuuuuu[28]. Он умудряется печатать так же плохо, как разговаривает, и в моей голове эти сообщения мгновенно получают гнусавую озвучку его канючащим голосом.
Иногда, конечно, я скучаю по своей игрушке: такая красивая, такая удобная плоть. Но потом вспоминается что-нибудь вроде его ногтей на моей спине или губ-присосок: чммммммммм – такой звук издают. Как сомик в аквариуме.
В одиннадцатом классе мы ходили в семинарию, какие-то совместные уроки истории нам проводили. Из трапезной шел запах супа, купол часовни замело свежим снегом. Уроки были по пятницам, в короткий день: знание, что через полчаса сядешь в троллейбус, а еще через час будешь дома греться у батареи, обедать, смотреть телевизор, – это знание придавало гармонии, и жизнь казалась застывшей, понятной, теплой, как в одеяле с гусиными перышками.