На первом этаже у них стоял аквариум с рыбами – не сомневаюсь, что семинаристы их жрали. Губастый сом елозил ртом по стеклу, выпучив глаза. «По-мо-ги-те, – очень комично озвучивала его Саша. – Вы-та-щи-те ме-ня». Мы смеялись, а в следующую пятницу сома в аквариуме уже не было.
Стал коряво упрекать меня и ныть, почему же я его не люблю, почему же мне не интересно, как его паршивые детские дела. Совсем противно. Как будто этого всего было мало, ввязался в драку, разбил свою фарфоровую башку об асфальт и сфотографировал ссадину с кровью. Чтобы я его пожалела. Чтобы я его полюбила.
Вместо этого меня замутило – от мерзости и стыда. Заблокировала его, ни на секунду не раскаиваясь. И никому, конечно, не рассказала, как притащила домой глупого мелкого бозо и как пыталась с ним по-человечески разговаривать. А он ведь только глупая глина.
Последний в этом году рабочий звонок. Окошки «Зума», напряженные лица. Вот справа Маша – чупа-чупс. Тонкая шея, большая голова. Носом шмыгает и щурится, как зверек.
«Мой муж говорит, что я как клубничный хумус, – говорит она нежно-нежно. – Такая же необычная». Научись делать что-нибудь обычное, Маша. Научись писать без ошибок в новом году.
Так хочется поскорее девять дней тишины. Потом – воскреснуть и бороться, но сперва тихий русский майонезный сон. Люблю Новый год за то, что он ничего не требует, а только давит одеялом и приказывает погрузиться в безделье. Пауза меж времен.
Ночью был сабантуй в Москве, а сегодня уезжаю обратно к родителям. Отель называется «Апельсиновый гусь», в самом центре. Администраторша очень чванливая, надо будет написать жалобу. И душно, раскалывается голова.
Все смазалось. Помню, стояла рядом с Юлей, осветителем. Она хорошая девчонка, крепко стоит на ногах. Танцует что-то, на бирже торгует, откладывает денюжки – так и говорит, «денюжки». Мы вместе били в ритуальный барабан, и это было чудесно.
Откуда там был барабан?
Подошел с плавающими глазами режиссер и начал мять тафту моего платья. Шепнул на ушко, что можно встретиться на рандеву в туалете. Представила, как обопрусь о раковину с золочеными краниками, и как он будет иметь меня сзади – и как в самый неподходящий момент к нам зайдет Маша со своим клубничным хумусом. Подергает кроличьим носиком и прошмыгнет обратно. А потом предложит мне психологическую помощь как жертве харассмента. Засмеялась и нечаянно оплевала директору нос шампанским. Обиделся, долго тер пипку салфеткой.
Шляпу карнавальную потеряла еще. Как хорошо, что двадцатые числа почти миновали.
Месяц – и хватит. Сыта по горло: маленькая родительская ванная в розовой плитке и розовой же плесени, крошечная кухонька, пропахшая луком и свеколкой. Тесно, душно, запах родителей, пота запах. После праздников все потеряли кураж и расползлись по офисам – и за окном опять снег мокрый, как пелена.
Пора включаться в свою собственную работу, браться наконец за сценарий. На апрель назначили съемки, а у меня шаром покати. Одни наброски – может, и не годятся никуда.
Есть идея снова сбежать в Тифлис. Думаю, моя Нателлочка еще никому не сдала квартиру (за такие-то деньги). В городе сейчас плюс пятнадцать, буду бегать в пальто нараспашку и дышать, дышать, дышать. Завести нового бичо, купить проигрыватель для пластинок, развлекаться и пить. Весна, говорят, в горах чудесная – цветут какие-то розовые деревья, весь город окутывает пыльца, романтика и сласть.
Вспомнила почему-то, как Кисуля однажды бился в истерике, что ненавидит мою страну. Я-то уж думала: оккупация, война, Советский Союз. Начала рассказывать, что Сталин уж их-то точно не обидел, как сыр в масле катались. «Stalin was Georgian? Then why Russian surname?»[29] Говорю же, дурачок ласковый.
Оказалось, все куда проще: отец, тот самый Лаша, бросил их, уехал на заработки и теперь живет с русской женщиной. Мне представилась такая хорошая розовощекая баба, квасит капусту, гордится красивым кавказцем. «That's why I hate»[30], – сказал Кисуля. И заморгал часто-часто.
Деньги, время, маета аэропорта, дурная пересадка в Ереване. Полночи на скамейке, таксисты предлагают выпить с ними чаю в тепле проперженного салона: «Не обижу, садись, чего мерзнуть». Маршрутка, украшенная трубой-гирляндой. Волнение: пустят меня без бумажки про прививку или нет. Пустили.