И вот – я на площади у фонтана. Из метели и сырости прямо на солнце. Колокол церкви как ни в чем не бывало бьет три раза. Шар поднимается в длинном приветствии. В голове поет Хиль, «Я очень рад, что наконец-то вернулся домой»: тралалалалалала, тролололо, хо-хо-хо-хо. Господи, Эдуард Хиль. Тридцать лет – это все-таки много. Радость, радость возвращения и предвкушения захлестнула меня.
Запах фанеры, мой кипарис за окном, пыльные окна, йогурт и бананы из магазина внизу. Нателлочка мстительно забыла сказать, что улицу перекопали – будут класть новый асфальт, переставлять фонари. Но ничего, я вернулась, и скоро весна. Теперь только поспать пару часов – и вечером сразу в гости, позволить жизни взять меня в оборот.
Нет воды, воды нет второй день. Временами отключают электричество. Квартира утопает в немытых тарелках и пыли – сил нет что-нибудь с этим делать, вообще нет сил. И жажда пропала: тот поток, который шел лавиной и смывал меня, вдруг иссяк.
Выматывает этот звук с улицы, с семи утра и до часу ночи они тарахтят, сверлят, буравят. Вычитала в русской газете, что на ремонт проспекта отведено четыре месяца. Ха! Работать они не любят, каждый час прерываются на коньяк и нарды, так что легко затянется на пару лет.
От простыней едва уловимо пахнет Кисулей: его чистотой и цветочностью. Поняла, что скучаю, что хочу поиграться. Все стерлось, остались в памяти только его пухлые губки и кудри, его податливость и услужливость – ну и что, что неумелая, ну и что…
Назначу встречу и поговорю с ним. От меня не убудет.
Утром были с Тамарой в парке Дедаэна. Это означает «родная речь». Свет с неба лился такой густой и горячий, что наконец поняла выражение про солнечные ванны.
Февраль – а я в одной толстовке! Сижу на ступеньках, горячих от солнца. Рядом катаются на скейтах подростки, две девочки едят пиццу прямо из коробки. Собаки с ума сошли от счастья. Все какое-то золотисто-розовое, в солнечных зайчиках, травинки ласковые. Как там поется: «…и смерти вопреки сгорают от любви все призраки Творца». Зимы не будет больше, только медовая патока.
Потом встретили знакомых Тамары, двух белорусских моделей. У одного розовые брекеты и бычья шея, перетянутая маленьким жемчужным чокером. Какие-то они слишком гладкие, будто маслом смазаны. Обедать ходили, ради смеха – пельменями со сметаной в горшочке. Хорошо было.
Захотелось продлить удовольствие – и написала Кисуле, что хочу увидеться прямо сегодня, этим же вечером. Согласился, конечно, но через два часа. Посмотрим, каким он стал.
Нужно записывать быстро.
Он стоял на мосту. Заметила его издалека, но не узнала – хотя странно. Кепочка, рубашка, джинсы-шаровары.
Он говорил намного лучше, почти чисто. Лицо его было спокойное и безразличное, ровного персикового цвета. Отросшие пряди собрал в хвост под бейсболку.
Он был намного лучше.
Мы стояли на мосту и смотрели вниз, на парк Рике. Шар, плавно покачиваясь, поднимался над городом – а солнце, наоборот, почти скрылось за Картлис Деда. Облокотились на ограждение, но он был выше – выше! Будто вырос за пару месяцев – или уменьшилась я.
Я смотрела на его спокойный, мягкий профиль во все глаза. Стало темнеть, пошли на нашу скамейку. Кисуля придвинулся и уверенно, мерно, спокойно поцеловал. Потом положил голову мне на плечо и выдохнул.
– Finally I'm happy[32], – сказал он.
Я поджала ноги и обернулась. Сзади во всю стену было размашистое граффити – никогда раньше не замечала. Кажется, там раньше рос куст. Вырубили? Слово. Внимательно вглядываясь в змеиные изгибы, я сложила: СИКВАРУЗ[33].
– Какие планы на вечер? – спросил. Без единой ошибки.
Я пожала плечами. Голова в бейсболке подпрыгнула, и он сел ровно.
– А у тебя?
– Может быть, – он игриво улыбнулся, – может быть, посмотреть на тебя голую. В твоей кровати. Как насчет этого?
Кисуля прежний был решительно не способен на такое. Он мог только мямлить, выпендриваться и дуть губки. Это кто-то другой у него внутри, кто-то новый.
31
Так ты в Тбилиси? И не написала мне? Видел тебя вчера в метро. Очень хорошо! Ладно, удачи. Почему? (