Стал липнуть ко мне и требовать объяснений: неужели я просто твой fuckboy? Неужели я ничего больше не значу? А что ты думаешь обо мне? Так поступают не слишком умные цыпочки в судорожном поиске, о чем поговорить, – и не могут найти, и начинают клевать мозги и возмущаться, гнусавить, ныть.
Но я ведь не заводила цыпочку.
– Ты красивый, – я улыбнулась и погладила его по остренькому плечу.
– И все? – Он нервно заложил кудри за уши.
– Ну, перестань.
Я задумалась.
– Наверное, еще добрый. Вот, – сказала я после паузы.
– Thanks, thank you very much[19]. – Он опять выпятил губы и принялся терзать их подушечками пальцев. Потом подскочил и, обернув бедра пледом, демонстративно ушел. Через десять минут донеслась музыка – эти местные рэперы поют про то, какие они мамкины гангстеры, ясно даже без перевода. Еще через пять его куриное тело замаячило у окна, и комнату наполнил табачный запах. Наверное, у себя в голове он прямо герой кино.
Точно. Вышел из-за шторки, сел рядом со мной на диван, будто готовый к прыжку. «А что дальше будет? А чего ты от меня хочешь?» Я задумалась и сразу вспомнила сотню таких же разговоров с юношами и дядечками постарше. Давно, лет десять тому назад.
– I want you to be happy in the first place[20], – с фальшивой улыбкой сказала я и протянула руку к его голове – примирительно.
Не сработало. Кисуля посмотрел на меня – глаза у него сделались голубые-голубые – и размеренно, как никогда четко произнес:
– Fuck you.
Моя рука застыла в воздухе.
Дальше была длинная и напыщенная тирада. Я опознала только одно слово – бозо, сука. Это про меня, я, значит, сука.
Я ничего не ответила – сделала вид, что не поняла. Ждала, пока он заткнется и хлопнет дверью. К сожалению, насовсем он уходит редко: возвращается и сидит до победного конца, обиженно дует губы, молчит, звонит кому-то – деловая колбаса. Поверила бы, не вставляй он «план» через каждое слово. Вот оно, единственное дело его жизни: где бы травки[21] найти.
Каким-то образом лениво успокоила его, и он даже просил прощения: подлизывался, спрашивал свое корявое «Are you still angry with me?»[22]. Я вообще не была энгри, только устала. Знаю, чего он от меня хочет: чтобы я полюбила его, чтобы я восхищалась им, чтобы была без ума, чтобы я слушала его россказни про друзей, которые дерутся на ножах, играют в казино на последние деньги и воруют телефоны из задних карманов туристов. «Ах, какой ты опасный! Ах, какой ты умник! Боже, я люблю тебя и буду любить всегда, ты лучший мужчина на свете, никогда такого не было – и вот опять».
Но все это было неправдой. Прошло несколько недель, прежде чем я поняла: то, ради чего я притащила Кисулю с улицы, мне с ним делать не нравится. Он слишком легонький, неопытный и примитивный. Great[23] ему кажется все, от всего он хнычет, извивается, вздрагивает и стонет.
Обычно мы поступаем так: он поворачивается ко мне спиной и вытягивается, я целую его спину, от чего Кисуля издает восторженные и смущенные вздохи. Мне приходится придумывать что-то для себя (например, представлять нормальных мужчин) и взгромождаться – именно так, настолько тяжелой я кажусь себе самой – на него сверху. Кисуля что-то восторженно шепчет и просит его целовать, остальное, кажется, ему вообще не важно. Оргазм его тихий и будто ненастоящий: он никогда не впадает в настоящий азарт, никогда ничего не делает сам.
Самое ужасное случилось однажды, когда я пробовала на нем новую маленькую ласку, – он весь как-то изогнулся в обратную сторону и провел ногтями мне по спине, сверху вниз. Я ужаснулась и захохотала, задвигала лопатками, будто желая стряхнуть с себя эти позорные бороздки. Я даже накричала на него, да. И долго потом меня выворачивало от стыда и неловкости, когда я вспоминала маленькие пальчики Кисы на спине. В моей жизни все было так, как надо, все шло правильно до этого момента: это меня раскладывали, меня хотели, мои бедра, мои ноги, мой зад возбуждали мужчин – а я уже царапала их, вздрагивала и кусала их крепкие плечи.
После бывало лучше: я гладила его по голове, перебирала чудные локоны, целовала маленькие ушки. Киса проваливался в сон – к счастью, спит он тихо-тихо, не издает ни звука и не шевелится, словно ангел. Во сне он не болтает глупостей, а потому не раздражает, он просто мальчик, вылепленный очень талантливым скульптором мальчишечка, обнаженный, с разметавшимися по подушке кудрями, с тенью от ресниц на порозовевших щеках. Иногда во сне он поднимает локоть, будто защищаясь от чего-то, – очень трогательно.