Но увы – потом это существо неизбежно просыпается, потягивается и останавливает на мне взгляд. Это мне по утрам нужно долго искать лицо – он сразу готов на день, как огурчик, будто вовсе не спал. Он идет в душ, он одевается, он уже на пороге, и я почти облегченно вздыхаю… Тут он возвращается, садится на диван, свешивает свои маленькие ножки и спрашивает, чем мы будем заниматься сегодня.
Удивляюсь, как бог сделал такой совершенный сосуд и забыл поместить туда хоть что-нибудь, хоть немножко. Поэтому у него так светятся глаза, будто два светофора, – это солнце просвечивает сквозь его тупую башку.
Невыносимо отвратительно, когда он хочет быть adorable[24] – а это почти всегда. Иногда, впрочем, расслабляется и становится почти равен себе: простой, добродушный, красивенький мальчик. Кисуля включает песенку, маленькую такую, очень подходящую ему, и смешно подпевает: «I know what to do-do, then come back for you-you»[25], – вот тогда я почти люблю его – так, как любят питомцев, за то, что они милые и безобидные.
Ноги ноют, слишком много ходила. Решила подняться на Мтацминду и даже на какую-то йогу сходить, но вместо этого просто шлялась по магазинам и три раза зашла в разные ресторанчики и кофейни. Вечером уже никуда, слава богу.
Мы, конечно, не только спим. Пару раз – после того, как Кисуля канючил, – мы шли гулять недалеко от моего дома. Нас окутывала жирная тьма, мы огибали ресторан «В тени Метехи» и садились на его скамейку. Потом возвращались обратно, проходили маленькую часовенку, забирались на развалины башни и смотрели на воду. Вот что меня поражает: его город совсем другой, вовсе не такой открыточный и славный, каким я вижу его днем. Его Тифлис опасный, злой, тревожный, готов кинуться на тебя из каждого переулка. Всюду следы крови, чьих-то драк, смертей и разборок. На него лают все собаки, на него косо смотрит каждый мужчина – и хоть сам Кисуля и рассказывает, сколько драк выиграл, я не верю ни на секунду в то, что он сможет меня (даже себя) защитить. Все в этой жизни он делает так паршиво и неумело, что и на его куриные бои лучше не смотреть.
Его мать, между прочим, родилась в тюрьме, бабка залетела от какого-то вора в законе. Говорит, носит револьвер на бедре до сих пор. Отца зовут Лаша – какое-то женское имя. Все у него такое, экзотическое, не как у людей. В самом плохом смысле.
Скажем, однажды Кисулю позвали сниматься в какой-то горной деревне, и там его почти изнасиловал престарелый актер. Он здорово накурил Кисулю и напоил дурной местной чачей, а потом начал тереться о его плечико членом и стягивать с костлявых бедер трусы-парашюты. Very big fight[26]. Кисуля подрабатывал зазывалой в ресторане – и его пытались посадить на коленки арабы, угостить кальяном и погладить по маленькой попке. Very big fight. Кисулю хотели все и не хотел на самом деле никто, все цокали языком при виде его лица, но и относились как к безмолвной скульптуре. Я и сама часто ловила себя на мысли, что воспринимаю его не вполне как человека. Псевдочеловек, квазимодо наоборот.
Ну ладно, черт с ним.
Лена опять выходит замуж. Купила белые копыта на платформе. Витю этого видела один раз, говорит «гэ» так смачно, что сразу слышно – сельский оладух. Привозил нам, кстати, оладьи в контейнере, сам испек. В машине пахнет освежителем воздуха «Морской бриз».
Конечно, она ему изменяет – и будет всегда. Ей нужны страсти, извращенный секс, даже драки. Он ее кормит, а она приносит домой микротрещины в стратегически важных местах. Такие мальчики всегда преклоняются перед злом, эгоизмом, наглостью. Это единственный ключик.
Среда пришла – неделя прошла. Дома шаром покати: нужно сходить на рынок, купить каких-нибудь овощей, сыра, соли. Погода, как назло, дурная: накрапывает мелкий дождь, небо цвета застаревшего кровоподтека. Светофор опять поломался: чертыхаясь и втянув голову в плечи, я еле перебежала дорогу. У входа в метро валяются сонные собаки, сразу четыре штуки, как мягкие лежачие полицейские. Обошла и задумалась – про дом, про текст, про Лену с копытами.
Дорога к рынку узкая, нужно протискиваться между жестяными павильончиками с едой. Не сразу заметила припаркованную полицейскую машину у ларька с курами – пришлось ужаться еще сильнее, чтобы не выходить на проезжую часть. Задумавшись, чуть не споткнулась обо что-то.
Ноги. Ступни в маленьких белых кроссовочках. Остальное укрыто синей мешковиной, и покоится что-то в глубине между двумя ларьками. Лицо закрыли, а на кроссовочки не хватило ткани – и еще вывалилась сбоку серовато-белая ладонь.