* * *
Поэзия – не поза и не роль.
Коль жизнь под солнцем –
вечное сраженье, –
стихи – моя реакция на боль,
моя самозащита и отмщенье!
После тяжкой атаки...
***
Б.Слуцкому
После тяжкой атаки
приказал командир:
– Мне медали и краги,
да почистить мундир...
Полк собрать у траншеи,
музыкантов – ко мне...
Командирская шея
вся горела в огне.
И сказал командир
перед грязным полком:
– Вы храбрейшие в мире –
кулаком и штыком!
Вы от крика вставали
монолитной стеной...
Вы трусливые твари,
как и все под луной!
...Командирская шея
багровела в траншее...
Изумленно крестился
бледнолицый солдат...
– Трусы, выйти из строя
и под марш боевой
окружили героев
грязно-серой канвой.
И траншею и поле
тяжелила, как дождь,
командирская воля,
командирская мощь.
Командирская сила
разгоняла тоску...
Дай веревку и мыло!-
он сказал денщику.
Грохотал автомат,
и гроза грохотала,
ветви радостных молний
приникали к земле...
Через час ни героев
и не трусов не стало.
Командирская шея
отдыхала в петле.
Птицы
Приснилась речка, голубее
любых морей и прочих вод...
И он подумал: не успею!
Проспал весну и ледоход!
На дальний север! С тяжким хрипом
Крыло в полет устремлено...
Шестого марта над Египтом
он бросил перышко одно.
Вверху – вожак, пониже – стая,
и справа – друг, и слева – друг...
Земля дымилась, отлетая
на сладкий юг, постылый юг...
Плывут и храмы, и богини,
счастливый смех, гортанный крик...
А в небе крыльями тугими
бесстрастно пишется дневник:
...одну попутчицу украли
антенн тугие провода...
...восьмого марта над горами
отстали двое – навсегда...
Подруга слева! сбавь немного...
Кричишь ты, стаю торопя...
Ведь свой отечественный сокол
скогтит над Вологдой тебя!
Свисает клюв, устали плечи,
еще версту, еще вершок...
...Российский снег летел навстречу,
последний мартовский снежок.
Пугачев
Он любил пироги, да оладьи,
да ватрушки с парным молочком...
Он любил в домотканом халате
посидеть на крылечке молчком.
...А когда Михельсон[16] со дружиной
подкатил свои пушки в упор,
Пугачев, проглотив матерщину,
с укоризной потрогал топор:
– Этой штукой сражаться с похмелья,
али дудочки резать в кустах...
Мне бы танки! – взбодрился Емеля,
спохватился – и плюнул в сердцах.
Но средь ночи услышал Хлопуша[17] –
"царь" порол несусветную чушь:
– Нам поможет, пожалуй, "Катюша",
только нету пока что "Катюш"...
...А в конце самозваного пира
он сказал палачу-упырю:
– Ну-ка, врежь мне по шее секирой,
как когда-нибудь врежешь царю!
И палач размахнулся неспешно,
и качнулся упруго вперед...
Пугачевскую бороду нежно
обагрил петроградский восход.