Пахнет клевером приторно-сладко...
Синева да заброшенный пруд...
Синий коршун – над серой палаткой...
А в палатке – студенты живут.
Гибнут травы, рождается сено,
ароматом пьяня палачей...
Синий коршун маячит бессменно
много дней и, возможно, ночей...
Он полетом своим призывает
ваше сердце в крестовый поход:
"Кто летает, как я, и дерзает,
тот не зря на Земле проживет!
Он похож на веселую тряпку,
что доверчиво льнула к штыку...
Он похож на буденовку-шапку,
что боец обронил на скаку...
Он – намек на далекую Пресню,
он – намек на "даешь" и "ура"...
И студенты про коршуна песню
каждый вечер поют у костра...
Ну, а коршун с полночным туманом
до утра прекращает полет
и в ночной тишине первозданной
не спеша мертвечину клюет.
Кто виноват?
Сквозняк украл одну идею, –
лежала тут, теперь уже не тут...
Всё кражи, кражи... Вольные злодеи
Воруют, тащат, просто волокут...
Клочки теорий, мизерность, огромность,
Продукты сердца, страсти и ума...
У дерева украли невесомость,
И вот – стоят высотные дома.
Эксперимент кладу на подоконник
Простой чертёж электроутюга...
И вдруг из тьмы – дрожащие ладони,
Короткий хруст! – как не было листка...
А завтра днём приму от письмоноски
Газетный лист и брошусь на диван.
Гляжу – на снимке сорок броненосцев,
Не торопясь, утюжат океан.
Кто виноват? Один, а может, группа,
А может, все – вплоть до твоей жены...
Кто виноват, что даже и у трупа
Крадут секрет могильной тишины...
И без стесненья лепят на товаре
Портрет бизона, лешего и льва...
И Туполев украл у Страдивари
Идею скрипки ТУ-142.
Кто виноват? Такой уж век,
Такой уж вынужденный миг...
А может, просто человек
Зашел в космический тупик?..
Сидит юнец в волнении и страхе,
Победный клёкот рвётся из груди...
Он изобрёл яйцо какой-то птахи,
Чтоб из яйца птенца изобрести...
...Торчат, как шоры,[3] горы и границы,
Горит вулкан, как вывернутый рот...
Тихонько ржёт планета-кобылица
В узде меридианов и широт.
Где конокрады? Где же вы, злодеи?
Крадитесь к нам, ведерками звеня...
Нам нужен свист стремительной идеи –
Расколдовать ослепшего коня.
Вернется Бог
Лишь пулеметы откосили,
победу справила Москва,-
Бог отвернулся от России
и смотрит вдаль, на острова...
Там негры воют: "Боже, тонем!..
Спаси от тысячи смертей!.."
А мы – родителей хороним,
и скучно делаем детей.
Сапожный нож летит мне в руки,
по-древнекиевски звеня!..
В безбожье, серости и скуке
я ем тебя, Ты ешь меня.
Работа, пьянка и эстрада
(станок-сивуха – "Песняры")...
Войну бы надо! Горе надо!
И хлеб из липовой коры...
Пусть вновь "Катюша" запоется,
пусть нищий вьется у крыльца,
пусть тятька с фронта не вернется, –
вернется Бог – взамен отца!
Муха (Взгляд пацифиста)
Трепетали хозяйкины дочки,
а хозяйка боялась вдвойне...
В телевизоре глухо, как в бочке,
старый маршал болтал о войне.
Телевизор повизгивал странно
и дрожал, задыхаясь от зла.
А по зыбкому морю экрана
беспечальная муха ползла.
Муха слабенько смыслит в законах,
муху можно невеждой назвать.
Ей плевать, что оратор – в погонах,
и на должность его наплевать.
Расчудесная милая муха
все препятствия лихо берет,-
и вползает оратору в ухо,
и в ноздрю, и в распахнутый рот...
Он мотал головой, как корова,
и рычал, как медведь во хмелю!
Но его энергичное слово
муха ловко сводила к нулю.
Трепетали хозяйкины дочки,
а хозяйка – ладошкой – бу-бух!..