Предать, конечно, просто и эффектно –
страну, идею, душу и мечту...
А что взамен?.. Придет всеблагий Некто
и всем воздаст по силе и труду?!."
Вчерашний снег шарашился по окнам,
в камине бился пасынок пурги...
– Да-да, по силе! – совбутыльник вздрогнул
и грозно стиснул пудо-кулаки...
Он пьяным флагом надо мною реял,
а я подумал: "Холодно ему!...
Простым теплом попробую скорее
разрушить в сердце черную тюрьму..."
Отбросив прочь презрения одежды,
сказал себе: "А ну, давай, поэт!" –
я силой мысли, страсти и надежды
зажег в камине бежевый рассвет!
Зажег рассвет... Пожалуй, друг, погреться!..
Но он спешит, ногой отбросив стол,
рассветом, как салфеткой, утереться,
и влезть Ночурке лапой под подол...
...Камин угас... В глазах – цветные тени...
Слепой Христос глядит из темноты....
Пора трезветь!.. Какое наважденье –
все эти Блоки, Марксы и Христы...
Ночурку утром сплавил я в больницу...
Сижу, пишу – воскресший человек...
Уж скоро друг придет опохмелиться...
...А за окном – позавчерашний снег...
Омск, 9 мая 1976 года
Площадь Ленина... Двадцать оркестров...
Капельмейстер[5] красив и суров...
Вдоль оркестров, шальной, как невеста,
вьет круги журналист Чекмарев.[6]
Бьют там-тамы и слева, и справа, –
я безбожно дурею от них...
И глядят на меня величаво
сто гусарынь адью-расписных.
Час назад – в девятнадцатом веке,
но вошли – и понятны без слов –
знаменосец а-ля Кюхельбекер,
ультра-Пестель и граф Муравьев.
Ну, припомни Сенатскую площадь!
Ну, вглядись, как похожа толпа!..
Ржет фагот, как гусарская лошадь,
и отчаянно плачет труба...
Капельмейстер без оху и страху
Омск вечерний берет "на ура"...
Капельмейстеру утром на плаху,
но далече еще до утра.
Сердце омское рвется на части,
дыбом волосы, мысли торчком...
И филер, задыхаясь от счастья,
мчит с доносом в ближайший райком.