— К слову сказать, насчет предыдущего разговора… Так вот, cher ami, кроме шуток: коллеги смеются над твоими потугами в сфере популяризации научных идей. Если для тебя так важно широкое общественное признание…
Вернувшийся с крошками на губах Лиам принимает сердитый жест Себастьяна на свой счет. С вызывающей ухмылкой он влезает на колени к Оскару.
— Тебе не кажется, что ты уже вышел из этого возраста?
— Я-то нет, — отзывается Лиам. — Разве что ты.
— А ты знаешь, — обращается Оскар к Лиаму, — что всякий раз, как ты слямзишь печенинку, происходит отслоение еще одной вселенной, в которой ты печенинки не брал?
— Параллельные миры, — кивает Лиам. — Когда мама спрашивает, не кусочничал ли я без спросу, я всегда говорю: «И да и нет». Но с ней это не срабатывает.
Оскар невольно расхохотался.
— Твоя правда! — восклицает он, утирая проступившие слезы. — Если позволишь, завтра вечером я тебя процитирую.
— Завтра вечером? — спрашивает Себастьян.
— Что ты делаешь в эти выходные? — спрашивает Оскар.
Себастьян встает, чтобы сходить за пепельницей.
— В воскресенье он отвозит меня в скаутский лагерь, — отвечает Лиам.
— А после, — со стуком ставя на стол пепельницу, говорит Себастьян, — я забаррикадируюсь в кабинете и переверну все обратно с головы на ноги.
— И как же называется это чудесное превращение?
— Долговременная выдержка, или О сущности времени.
— Очень в твоем духе. — Оскар с трудом удерживается, чтобы не разразиться новым взрывом хохота. — А Майк что?
— На три недели в Аироло, кататься на велосипеде. Так что же у тебя завтра вечером?
Оскар отвечает таинственным жестом.
— В Аироло? — переспрашивает он. — Одна?
— А ты думал, я возьму с собой моего знакомого доктора?
Неожиданно вошедшая Майка ставит на стол блюдо с тортеллини. В ответ на жест Себастьяна, молча вскинувшего руку при ее появлении, она, выразительно покосившись на Оскара, дружески хлопает ладонью о подставленную ладонь. Лиам, чувствовавший себя до сих пор центром внимания, возмущенно дрыгая ногами, слезает с колен Оскара. Оскар встает со стула и, не обращая внимания на пепельницу, подходит к подоконнику и следит из окна за тем, как окурок, пролетев по воздуху, падает в Ремесленный ручей и уплывает, уносимый течением. Бонни и Клайда нигде поблизости не видно.
— Кстати, об отпуске. — Майка помогает Лиаму зажигать свечи, которые загораются почти невидимым в вечернем свете пламенем. — Может быть, и тебе невредно бы сделать паузу. Ты что-то неважно выглядишь, против обычного.
Засунув руки в карманы, Оскар небрежной походкой возвращается к столу:
— Бессонница.
— Я постелю тебе в кабинете. Там будет тихо.
— Врач мне что-то выписал. — Оскар похлопывает себя рукой по груди слева, как по внутреннему карману пиджака.
— И мне тоже! — радостно восклицает Лиам и, прежде чем кто-то успевает его остановить, бегом уносится в свою комнату. Слышно, как хлопает дверь и в ванной выдвигается ящик. Лиам возвращается, держа на открытой ладони пластиковую коробочку.
— От укачивания, — поясняет Майка. — В машине его нещадно рвет.
— Одна таблетка, чтобы туда, одна — на обратный путь.
Оскар серьезно рассматривает таблетки.
— С виду совсем как мои, — говорит он. — Такого рода недуги — оборотная сторона незаурядных способностей.
— Честно? — Глаза Лиама округлились и в зрачках загорелись глянцевые точечки.
— Довольно об этом! — обрывает Себастьян.
Оскар уже за столом. Наколов на вилку пельменину, он усаживается, воздев ее кверху, как указку.
— Mes enfants![12] — возглашает он. — Существуют такие сферы мышления, в которые нельзя вступать безнаказанно. Головная боль и дурной характер — вот минимальная цена, которой за это нужно расплачиваться. Я знаю, Лиам, о чем говорю. — Оскар протянул руку, и Лиам быстро вкладывает в нее свою ладошку. — Твои родители — славные люди. Но слишком уж нормальны для того, чтобы понимать, что значит истинный талант.
— Перестань, пожалуйста, внушать ему всякие бредни! — возмущается Майка.
— Скажи, пожалуйста, — с пельмениной во рту задумчиво спрашивает Оскар, — тут что — тоже начинка из рукколы?
6
В сумерках синицы растараторились пуще прежнего. Им много чего нужно обсудить. Вокруг фонаря, который все еще не зажегся, пляшет облако мошкары, привлеченной, вероятно, одним лишь воспоминанием о свете. Два стрижа, круто ныряющие в полете, охотно разделяют с ними эти воспоминания.