У меня осталось несколько секунд, подумал Гути. С другой стороны от Спенсера Мэллона, которого, как понял Гути, он сейчас потеряет из-за простой уловки смерти, нет, не смерти — стирания, надменные, порочные соседи поддались своим стремлениям. Мерзкий Кит Хейвард бежал к Миноге. Глаза его превратились в черные камни, руки вытянуты вперед, как клешни. Бретт Милстрэп, все еще делая вид, будто воспринимает происходящее как легкий абсурд, умудрился оторвать край ткани сумасшедшего мира. Гути мельком увидел бездонную черноту и одинокий луч неприятного, неживого света.
Гигантская сфера ночного солнца, окрасившись желтым, потом красным и снова желтым — так, догадался Гути, проявлялось ее нечеловеческое сознание, — качнулась в небесных глубинах и придвинулась ближе к лугу.
В последнюю секунду жизни Говарда Блая, одновременно с исчезновением Бретта Милстрэпа из нашего мира, Кит Хейвард столкнулся с невидимой тварью. Сквозь фонтан крови, взметнувшийся на месте безумца, Гути увидел пульсирующий, размером с луну шар, с грохотом мчащийся к нему, и понял, что это смертельно опасно. Он догадался, что сфера представляла собой не одно целое, а средоточие великого множества слов и предложений: раскаленных слов, кипящих предложений — многие и многие тысячи фраз, мечущиеся и извивающиеся, как чудовищные, бесконечно длинные, сцепившиеся змеи. И он знал их все: они хранились у него в памяти.
Ему никогда не удалось бы описать начавшуюся суматоху. Когда солнце из кипящих фраз врезалось в него, он растворился в нем и исчез из этого мира. Он покинул свое уничтоженное тело и вплелся в уютную последовательность «подлежащее-сказуемое-дополнение»; а оттуда — в цепочку разрозненных предложений, укрывших его в гудящем рое точек с запятыми. Он сделался индейцем в огромном лесу, и звали его Ункас. Скучающие и безразличные чиновники под личинами собак на задних лапах в старомодных одеждах наполовину тащили, наполовину провожали, поддерживая, его в унылую комнату с единственным высоким окном, где бросили на тонкий соломенный тюфяк, раскатанный вдоль дальней стены. Кто-то, он не разглядел, принес ему суп. Кто-то невидимый так напугал его, что он обмочился. Несколько сложных предложений подхватили его, затащили в зиму и швырнули на заднее сиденье пикапа, за которым гнались волки. Он сказал: «Мне не нужно лекарство», его голос дрожал сильнее, чем прежде. Из испанского форелевого ручья выпрыгнула рыбка и шлепнулась в плетенную из камыша корзину. Свирепого вида женщина в длинном черном вечернем платье стремительно метнулась к нему от огромного распахнутого окна, за которым просматривалось горбатящееся скалами корнуоллское побережье. Не изволит ли он прыгнуть? Спенсер Мэллон разбил его сердце навеки своим бегством — даже не оглянулся, не сказал ни слова! — в клубящееся желто-оранжевое облако, вонявшее мертвечиной, нечистотами и вечностью. Женщина с грязным лицом кастрировала визжащего поросенка и швырнула в него отрезанными гениталиями. Кролик сдох. Щенок сдох. Император тоже. Он был влюблен в сиделку-итальянку и после ее смерти побрел домой под дождем. Книжная полка упала на неприятного бедняка и убила его. Человек в униформе швырнул очередной том в погребальный костер из горящих книг. Рыдая, Гути Блай вновь обмочил штаны и пополз незнамо куда под внимательными взглядами недособак, собак-пугал и собак-вешалок.
Восемнадцать часов спустя почуявший неладное сторож нашел Гути под трибунами стадиона «Кэмп Рэндалл» среди гор оберток от жвачки и пачек из-под сигарет, пыльных использованных презервативов и разбитых полупинтовых бутылок. Как он с луга агрофакультета добрался до футбольного стадиона, Гути понятия не имел. Похоже, он вслепую искал убежища и случайно забрел на территорию спортивного комплекса. Сторож потолкал его в плечо и велел проваливать, Гути же в ответ поморгал и выдал цитату из Готорна: «Придерживаясь уединенных троп, он тем самым собирается сохранить в себе простоту и ребячество… с благоуханной свежестью и незапятнанной чистотой помыслов…»[40]
Сторож притащил его в свою каморку и вызвал полицию.
В седьмом часу мы с Доном вернулись в гостиницу и на несколько минут разошлись по номерам. Приветствуя в баре Дона, заказывая бокал вина, болтая с барменом, неся напитки через все помещение, чтобы занять наш маленький круглый стол, я раздавал извиняющиеся улыбки и упреждающие взгляды, выдававшие озабоченность важной новой информацией.
Мы сели, и Дон сказал:
— Давай выкладывай, а то лопнешь.
— Знаю, знаю, — ответил я. — Похоже на полное совпадение. Только ты не поверишь.