Увязнув по горло в долгах, Нерваль оказался в витке чрезмерных рабочих нагрузок и нервного истощения, которые продолжались до самой его смерти. Он сделал несколько попыток расплатиться с долгами, быстро чередуя занятия. Нерваль поочередно становился драматургом, верным Пятницей и помощником Александра Дюма, журналистом, дипломатом, критиком и писателем. Из всего этого ничего не вышло, и финансовое положение Нерваля было таким тяжелым, что после выполнения дипломатической миссии в Вене ему пришлось пройти пешком часть обратного пути в Париж. В личности Нерваля происходили значительные перемены: его депеши в Париж доказывают появление мании величия; появились признаки, которые говорили о том, что личность разрушается от напряжения. В Вене он играл роль литературного остряка, вращался в среде эротоманов, купался в атмосфере тайных заговоров и вечеринок с гипнотическими играми, но трещины в его чувствительной, нежной душе были открыты, и куски другого мира встраивались в его повседневную жизнь.
Несколько эпизодов безумного неистовства во время сезона mardi gras16 закончились его арестом и помещением в больницу. Девять месяцев он был пациентом санатория доктора Эспри Бланша на Монмартре. Чувства, которые испытывал Нерваль, можно ощутить в его письмах того времени:
«Вы видите духов, которые разговаривают с вами при дневном свете; ночью вы видите абсолютно оформленных, абсолютно отчетливых призраков, вам кажется, что вы вспоминаете, как жили в других формах, вы представляете себе, что стали очень высоким, и что ваша голова касается звезд; горизонты Сатурна и Юпитера раздвигаются перед вашими глазами…» [24].
В зависимости от вашего взгляда на вещи это или явная шизофрения, или отблеск того другого мира, который часто посещают мечтатели-провидцы, подобные Сведенборгу и Блейку Рассказывая о своём собственном «прыжке в подсознание», К.Г. Юнг отмечает, что подобные ураганные вспышки потрясали? и других людей, например Ницше и поэта Гельдерлина, с которым Нерваль испытывал глубокое родство. Ницше и Гёльдер-; лин были разбиты этими извержениями (оба сошли с ума). Однако Юнг, чей рассказ о своих ощущениях является классическим изображением психоза, верил, что сможет противостоять болезни, потому что кроме грубой животной силы, наделен запасом твёрдой, присущей средиему классу ответственности, которая заставляла его думать об обязанностях перед своей семьей, профессией и своими пациентами [25]. Нерваль, подобно Ницше и Гельдерлину, был скитальцем по жизни. Готье, вероятно, самый близкий его друг, описывал Нерваля как «безногую ласточку… одни крылья, и никаких ног». Легко представить себе, как подобное создание молится молчим ветрам. Ещё легче объяснить видения Нерваля его болезнью и предать их забвению. Годами позже другой поэт-мечтатель, Рене Дюмаль, написал очерк, в котором утверждает, что посетил точно те же фантастические места, которые Нерваль описал в своей проникновенной «Амелии». «Итак, я был не одинок!» — восклицает Дюмаль, ещё один скороспелый поэт, в начале «Нерваль — Никталои» [26J. Юнговское коллективное подсознание, таинственная территория алхимического символа и клинически подтвержденный феномен общих сновидений дают опору часто цитируемому высказыванию Олдоса Хаксли, который заявил, что разум имеет свои собственные «антиподы, свои Африки и Борнео». Возможно, Нерваль был просто мечтателем, который слишком доверял географии своей собственной души.
Был ещё один мистический ландшафт, который Нерваль разделял со многими другими — Восток. Через несколько месяцев после выхода из больницы Нерваль отправился в путешествие на восток. Из Марселя Невраль отплыл в направлении волшебных миров Каира, Александрии, Акры, Бейрута, Сирии, Смирны и Константинополя, делая многочисленные остановки в пути. Бывшие отчасти продолжением лечения, отчасти «эзо-туристической» экспедицией, годовые странствия Нерваля были в такой же степени его погружением в свои собственные оккультные владения, как и модный Grand Tour1 для каждого уважающего себя западного ориенталиста. «Тысяча и одна ночь», «Ватек» и «Рукопись из Сарагосы» создали спрос на рассказы об экзотических путешествиях и странных обычаях. Гюго, Готье, Шатобриан и Ламартин — каждый из них внес свой вклад в эту моду. После этого Нерваль отправился назад, к первоисточнику. Во время первой волны безумия, после ночи, когда Нерваль в экстазе изложил множество оккультных тем, он отказался от предложения друзей проводить его домой и сказал, что не собирается туда возвращаться. «Куда же ты собираешься?» — спросили друзья. «На Восток», — последовал странный ответ Жерара.