Оптимизм Бака относительно эволюции сознания сопровождался равной уверенностью в нашем материальном совершенствовании. Двадцатое столетие, полагал Бак, увидит перемену человеческой жизни, которая произойдет благодаря завоеванию человеком воздушного пространства, только что начавшемуся у Китти-Хок40, и благодаря триумфу социализма. «Ближайшее будущее нашей расы, — писал Бак, — неописуемо оптимистично» [20]. Возможно, его счастье, что он не увидел крушение Старого Мира, которое произошло менее чем через два десятка лет. В феврале 1902 года, после вечеринки, на которой обсуждалась теория о том, что настоящим автором Шекспировских пьес был Фрэнсис Бэкон — сам Бак был её убежденным сторонником, — он вышел на свою веранду и, засмотревшись на ночное небо, поскользнулся на льду. Бак упал, сильно ударился головой об опору и почти мгновенно умер.
П.Д. Успенский
Хотя большинству читателей Петр Демьянович Успенский известен, если вообще известен, как самый красноречивый последователь загадочного Г.И. Гурджиева, он был самостоятельным мыслителем значительного уровня. Возможно, что его встреча с примечательной личностью — Гурджиевым — была худшим из всего, что с ним когда-либо случалось [21]. После разрыва с Гурджиевым — в 1924 году Успенский обосновался в Лондоне как распространитель его идей. Он излагал их в сухом, профессиональном стиле для таких людей, как Олдос Хаксли, Джеральд Херд, Кристофер Ишервуд, Т.С. Элиот и Элджернон Блэквуд [22]. Ситуация может показаться странной; но, как указывал сам Успенский в своем посмертно опубликованном «В поисках чудесного» (1949), повествовании о годах, проведенных с Гурджиевым, к 1917 году — через два года после их первой встречи в убогом Московском кафе — он начал отделять Гурджиева от его учения, находя недостатки в первом и отстаивая важность второго. Тем не менее в 1947 году, за несколько месяцев до своей смерти, ускоренной тяжелым пьянством, Успенский имел несколько бесед, которые были записаны и стали легендой в истории «работы» — такое имя носит особая система «гармоничного развития», созданная Гурджиевым. Переждав Вторую мировую в Соединенных Штатах, и возвратившись в послевоенный Лондон, Успенский потряс публику своим отречением от системы, которую он увлеченно пропагандировал на протяжении более чем двадцати пяти лет. Состарившийся и больной мастер отверг весь набор идей «работы»: «само-вспоми-нание», «сон», наши различные «Я», утверждение, что все мы являемся «машинами». Успенский отказался от учения, которому посвятил всю свою жизнь и посоветовал своим слушателям думать самостоятельно. Результат был электризующим. После его смерти, окутанной странными обстоятельствами и паранормальными событиями, многие из его учеников, оставшись без наставника, в конце концов нашли свой путь к Гурджиеву, тому самому человеку, от которого их предостерегал Успенский и из-за которого, без сомнения, сам он часто терял сон. До сегодняшнего дня отношения между этими двумя людьми являются предметом домыслов и психодрамы с Успенским в роли вероломного Иуды, укравшего учение своего наставника, и Гурджиевым, играющим чернокнижника, могущественного, безумного и ненасытного, претендующего на власть над всеми окружающими. То, что Успенский проделал такой резкий разворот, не было чем-то необычным в его жизни. Он является если не уникальным, то, определенно, одним из наиболее самокритичных и болезненно честных, а так же удобочитаемых пи-сателей-оккультистов. В какой-то момент, приняв суровые и неромантичные идеи Гурджиева, Успенский начал смотреть на своё раннее «я» с некоторым пренебрежением. Он назвал «слабостью» *Tertium Organum»*, свою книгу, которая принесла ему славу. Тем не менее эта книга, больше чем все остальное, передает лучшее в Успенском: его живой, ищущий ум и пламенное воодушевление. Всем остальным работам Успенского присущ определенный пессимизм, возможно, наиболее явный в его единственном романе «Странная жизнь Ивана Осокина» (1915–1949), в основу которого положена переработанная Успенским ницшеанская доктрина о вечном возвращении, представление о том, что мы проживаем наши жизни снова и снова. В детстве, в Москве, где он родился в 1878 году, Успенский неоднократно испытывал дежа ею, это странное чувство, что «я уже был здесь раньше». Сегодня большинство клинических психологов видят причину этого ощущения в перекрещивании нервных импульсов в головном мозге, но Успенский отверг бы такое объяснение. Просто что-то не в порядке с нашими представлениями о времени, считал он. Как и у Ницше, мысль Успенского колебалась между мрачным образом бесконечных по- 41 втореиий своего «Я», вечно воспроизводящего одни и те же ошибки, и глубоко оптимистичным образом противовеса — сверхчеловека, быть которым, в варианте Успенского, значить обладать большой дозой Ваковского космического сознания. То, что сам Успенский имел, по крайней мере, вкус к нему, становится ясно из его примечательного эссе «Экспериментальный мистицизм». Следом за Уильямом Джеймсом, Успенский принял участие в серии опытов с закисью азота. В своей маленькой комнате в Санкт-Петербурге он вдыхал этот газ, и, очень вероятно, экспериментировал также с гашишем. В результате своих опытов он обнаруживал себя заброшенным в странный мир живых иероглифов и причудливых, необъяснимых феноменов. Именно неспособность вынести нечто конкретное из экспериментов с наркотиками привела Успенского к попытке найти учение, которое могло указать ему путь.
40
Китти-Хок, поселок, неподалеку от которого братья Райт совершили первые полеты на планере (1901–1903) и первый полет па аэроплане 17 декабря 1903 года.